Алексей Небоходов – Внедроман 1 (страница 3)
Медик быстро опустился на одно колено рядом с распростёртым телом Михаила Борисовича и начал осмотр с той суровой деловитостью, с какой автомеханик осматривает двигатель машины, заглохшей на оживлённом перекрёстке. Он проверял пульс, дыхание, затем резко принялся делать непрямой массаж сердца, пытаясь завести мотор, который больше не собирался откликаться.
Партнёры, сообразив наконец, что врач здесь главный, тихо отступили в сторону, растерянно образовав вокруг центра комнаты полукруг из ошеломлённых зрителей. Их лица выражали смесь надежды и страха, как у детей, наблюдающих за фокусником, который достал из шляпы не кролика, а что-то неожиданное и пугающее.
В углу комнаты секретарша всё ещё мучительно пыталась дозвониться в скорую помощь. Голос её дрожал, периодически срываясь, словно её собеседник не оператор службы спасения, а строгий школьный учитель, который вот-вот поставит двойку за неправильно выполненное задание. Глаза секретаря наполнились слезами, которые она тщетно пыталась скрыть, яростно утирая их рукавом строгого пиджака, что выглядело одновременно нелепо и трогательно.
Спустя минуту, показавшуюся бесконечной, врач неожиданно прекратил свои действия, резко поднялся с колена, как солдат после залпа орудия, и оглядел присутствующих мрачным, почти обвиняющим взглядом. Лицо его было суровым, как у присяжного заседателя, только что вынесшего вердикт по делу, где обвиняемым оказался весь коллектив.
– Боюсь, господа, уже ничем не помочь, – произнёс он коротко и жестко, как судья, зачитывающий приговор. – Ваш коллега, к сожалению, уже мёртв.
Эти глухие и тяжёлые слова повисли в воздухе, словно мешок с картошкой, упавший на пол и рассыпавший клубни в самых неудобных местах. По залу тут же прокатился негромкий шёпот, наполненный ужасом и абсурдной надеждой: каждый из присутствующих надеялся, что услышал неправильно, что врач пошутил неуместную шутку или оговорился.
Один из партнёров не выдержал и, сев обратно на своё место, закрыл лицо руками, как школьник, получивший за экзамен неудовлетворительную оценку и боящийся показать свою растерянность классу. Остальные смотрели друг на друга с немым вопросом в глазах, ожидая, что кто-то из них сейчас вскочит и скажет: «Стоп! Всё не так! Михаил Борисович жив и просто инсценировал это, чтобы проверить нас!»
Но никто не вставал и не кричал. Вместо этого дверь переговорной снова тихо открылась, и в помещение вошли двое охранников с напряжёнными лицами и рациями в руках. Их появление добавило всему происходящему ещё больше абсурда и нелепости, поскольку выглядели они так, будто ворвались сюда арестовать нарушителя, а обнаружили место преступления, где жертвой оказался человек, по иронии судьбы платящий им зарплату.
Никто из присутствующих не решался произнести вслух слово «смерть». Оно словно застряло у них в горле, превратившись в липкий комок, мешающий дышать и думать. Вместо слов в зале звучала только тишина, настолько громкая и выразительная, что не оставляла сомнений в происходящем. Все понимали, что случилось нечто абсолютно необратимое, абсурдное и при этом трагикомичное: Михаил Борисович Конотопов, человек, привыкший распоряжаться чужими судьбами и руководить любым действием, лежал на полу собственного офиса, окончательно и бесповоротно проиграв в непредсказуемой игре жизни, правила которой сам никогда не признавал.
Всё случилось вдруг – внезапно и без предупреждения, как сломанный светофор, с радостной беспечностью переключившийся сразу на зелёный и красный одновременно. Михаил почувствовал ослепительный, болезненный свет, словно кто-то, желая его разбудить, направил ему прямо в глаза прожектор от списанного локомотива. Свет залил собой всё, вытеснив мир и оставив лишь болезненные всполохи, в которых смешались яркость и нелепость, будто сцену жизни на минуту заменили на неудачно снятую рекламу стирального порошка.
Спустя мгновение Михаил осознал, что висит в воздухе где-то под потолком зала, откуда открывался неожиданный ракурс на собственное тело, распростёртое на полу, похожее на дорогой, но сильно помятый костюм, который кто-то небрежно сбросил после неудачного дня. Картинка получилась абсурдной и почти забавной: вот оно, лежит, совершенно беспомощное, бесформенное, потерявшее весь свой напыщенный авторитет, которым так долго гордилось.
Удивление Михаила было настолько неподдельным, что казалось, будто его самого неожиданно привели на спектакль, сценарий которого он никогда прежде не читал и где роль ему была абсолютно незнакома. Он с тревогой взглянул на перепуганные лица знакомых людей, беспомощно стоящих вокруг, но странное дело: тревога его оказалась какой-то неубедительной, размытой и бледной, словно её рисовал не очень талантливый художник, запутавшийся в оттенках эмоций.
Михаил вдруг заметил, насколько карикатурно выглядят лица собравшихся снизу: юрист с вытянутым, серьёзным лицом, похожим на студента, только что осознавшего, что перепутал день экзамена; партнёр, недавно пошутивший, но теперь молчащий и выглядящий как неудачный комик, забывший свою репризу; секретарь, рыдающая и причитающая в телефонную трубку, как героиня дешёвого сериала. Весь этот спектакль жизни выглядел из воздуха диковато и смешно, как историческая реконструкция всех эпох и народов одновременно. И без костюмов.
Отчуждённость постепенно накрыла Михаила Борисовича, как мягкое одеяло в холодную ночь: уютно, удобно, но при этом совершенно безразлично ко всему происходящему. Он не мог теперь ни злиться, ни радоваться, ни даже раздражаться – всё это осталось внизу, с телом, ставшим бесполезным и нелепым атрибутом далёкой, уже ненужной ему жизни. Теперь ему оставалось только наблюдать.
Но вдруг пространство вокруг начало вести себя странно и неадекватно. Предметы, лица, стены – всё стало медленно плавиться, словно картину, написанную маслом, поставили под палящее солнце и краски потекли, смешались, превратились в непонятную смесь цвета и формы. Зал переговоров, партнёры, врач – вся эта комическая толпа расплылась в нечто неопределённое и бессмысленное, утратив своё значение и контуры, превращаясь в абстрактное пятно, которое не выразит даже самый прогрессивный художник-авангардист.
В ушах Михаила появился звук – тихий, но постепенно усиливающийся шум, чем-то напоминающий сигнал радиоприёмника, случайно настроенного между двумя станциями. Этот шум начал нарастать, заполняя собой все мысли и ощущения, словно стараясь окончательно заглушить любые остатки воспоминаний о только что закончившейся сцене. Он становился всё громче, настойчивее и неприятнее, пока не превратился в надоедливый и назойливый гул, рядом с которым звуки реального мира казались жалким шёпотом, не стоящим никакого внимания.
Михаил попытался было сосредоточиться, ухватиться за хоть какую-то мысль, но шум этот не позволял ему думать ни о чём конкретном, вытесняя из сознания даже саму возможность логически рассуждать. Он понял, что реальность окончательно потеряла очертания и смыслы, и теперь он парил в этой странной, комично-тревожной пустоте, неспособный ни на что повлиять, но при этом наблюдая за всем со спокойствием и некоторым сарказмом человека, оказавшегося в странной ситуации, исход которой уже не зависит от него самого.
Перед Михаилом развернулся удивительный фильм, комично-меланхоличный и безжалостно-честный одновременно: его жизнь стала проноситься перед глазами, словно старый немой фильм, прокручиваемый небрежным киномехаником на ускоренной перемотке. Кадры мелькали быстро, сменяя друг друга, теряясь и вновь возвращаясь, демонстрируя картины, которые Михаил давно считал забытыми.
Первым мелькнуло детство – тревожно-солнечное и полное нелепых мелочей. Маленький двор с облупленной краской на скамейках, песочница с грязным песком и соседские дети, чьи лица были полны неискренней дружбы и подлинной зависти. Сцена с матерью, торопливо застёгивающей ему пальтишко и говорящей что-то строгое, но совершенно неслышимое в безжалостном гуле, окружавшем Михаила.
Потом школа с её пыльными досками и строгими учителями, чьи лица казались одинаковыми, словно их клонировали в каком-то скучном учреждении. Михаил вспомнил, как впервые ощутил себя умнее других, как учителя хвалили его перед всем классом, и одновременно то, как остро ощущалось, что эта похвала была неискренней, натянутой, будто им всем выдали строгий инструктаж перед тем, как говорить «молодец».
Подростковый возраст мелькнул быстро и нервно: первые сигареты за гаражами, запах дешёвого пива и неуклюжий поцелуй с девочкой, чьё имя он так и не смог вспомнить ни тогда, ни позже. Кадры сменялись со скоростью ветреного дня, унося с собой школьные конфликты, тайные страхи и первую, весьма комичную драку за школой, после которой Михаил получил прозвище, от которого долго не мог избавиться.
Потом юность, институтская пора, полная амбиций и неуёмного желания доказать всему миру собственную значимость. Вспомнился ему и первый день в институте, где Михаил гордо восседал в аудитории, тщательно изображая безразличие к преподавателям, студентам и учебникам, хотя на самом деле был охвачен тревогой и ожиданием чего-то важного, что вот-вот случится.