Алексей Небоходов – Суккуб революции (страница 17)

Ланской смотрел на всё это, не вставая с места, как смотрят на огонь или на текущую воду, отмечая один только факт чужой жизни, которая шла за стеклом сама по себе.

Потом он развернул «Известия». Бумага хрустела под пальцами, тонкая, шершавая, ещё пахнущая типографской краской, смесью свинца и масла и ещё чего-то, чему нет названия, но что безошибочно узнаётся как запах свежей газеты.

Первую полосу прозектор пробежал глазами: посевная, продналог, собрание ячейки на спичечной фабрике, объявление о лекции по гигиене для работниц. Ничего нового и ничего способного удивить после дня, проведённого среди мёртвых тел и старых бумаг.

Взгляд наткнулся на заметку в нижнем углу, под рубрикой о кадровых назначениях. Шрифт мелкий, абзац короткий, всего в три предложения.

«Решением ЦК РКП(б) от 12 апреля на должность секретаря губкома назначена Августина Карловна Гильбих. Товарищ Гильбих прибыла в губернию 27 апреля и вступила в должность 1 мая. Партийный стаж с 1919 года».

Ланской опустил газету на стол. Не бросил и не швырнул, ничего резкого, положил на клеёнку ровно, разгладил ладонью, будто устранял невидимую складку, и остался сидеть.

Имя лежало перед ним чёрным по белому, набранное тем же шрифтом, что посевная и продналог, с той же казённой ровностью, которая не выдаёт ни возраста и происхождения, ни историй, стоящих за фамилией. Августина Карловна Гильбих. Секретарь губкома. Партийный стаж с девятнадцатого года.

Гильбиха он знал за всю жизнь одного. Аптекаря. Старика в светлых перчатках, заплатившего золотыми десятками за репродуктивные органы умершей чахоточной и однажды явившегося к нему на квартиру мокрым, в калошах, с криком про суккубов, от которого на площадку вышла соседка.

Недопитый стакан отражал свет лампы ровным жёлтым кругом, дрожавшим от каждой проезжавшей телеги. За окном опять прошли сапоги, не замедлив шага — никому не было дела ни к полуподвальному окну, ни к газете, ни к жёлтому пятну.

Ланской сидел за столом и ничего не делал: не пил и не вставал, не поднимался за пальто, чтобы идти с докладом или с предупреждением. Телефона у него не было, и это избавляло от нужды решать, звонить или нет. Он просто сидел и смотрел на заметку, как смотрят на диагноз, поставленный себе самому и потому не подлежащий обжалованию.

За окном темнело. Стук сапог уходил всё дальше, делался тише и реже, пока не слился с общим гулом вечерней улицы: со скрипом колёс, с лаем собаки и с криком ребёнка в глубине двора. Различить, где кончается один звук и начинается другой, было уже нельзя.

Глава 7. Декрет

Губком ночью становился другим зданием. Днём в нём стоял ровный рабочий гул: голоса в коридорах, стук «Ундервуда» из приёмной, звонки телефона, запах мокрого сукна, махорки и сургуча. К полуночи оставались тишина и шаги сторожа.

Старик обходил этажи с ключами на поясе, останавливался у каждой двери, слушал и шёл дальше. Три быстрых шага, один медленный. Августина разобрала этот порядок в первую же ночь и с тех пор определяла по звуку, на каком он этаже.

Работала она в угловом кабинете на втором этаже. Дверь была прикрыта, но не заперта: запираться в губкоме считалось дурным тоном даже ночью, даже когда в здании не оставалось никого. Правило Августина усвоила на третий день. Запертая дверь стоила бы объяснений, а платить за них она не собиралась. Из коридорной щели тянуло карболкой и остывшей печью.

На длинном столе под зелёным сукном в чернильных пятнах прежних заседаний лежали подшивки декретов за пять лет. Она листала их ровно: левой рукой переворачивала страницы, правой подчёркивала карандашом обороты, которые могли пригодиться. «Ввиду того что». «Настоящим отменяется». «В целях упорядочения».

Смысл прочитанного её не занимал. Августина искала конструкцию. За пять лет через этот стол прошли распоряжения о дровах, о банях, о борьбе с сыпняком, о нормах выдачи мыла, и все они были устроены одинаково: преамбула, основание, пункты и подпункты. Мыло, дрова и женщины ложились в эту форму равно хорошо, конструкция выдерживала любое наполнение. Главное свойство эпохи она установила быстро: от бумаги требовалось правильное построение, смысл в неё не входил.

Рядом лежала раскрытая брошюра Коллонтай «Дорогу крылатому Эросу!». Страницы были загнуты, но не там, где говорилось о свободной любви. Августина выписывала на отдельный лист лексику, годную для официального текста: «освобождение от оков», «равенство полов», «новый человек». На всю брошюру пригодных оборотов набралось полтора десятка.

Горела одна лампа, настольная, с зелёным абажуром. Люстру под лепным венком она не включала: две уцелевшие лампочки на двенадцать патронов давали больше тени, чем света, и жгли ток, за который потом отчитывались отдельной бумагой.

За окном Дворянская была пуста: ни фонарей, ни прохожих, только скрип телеги вдалеке да собака со стороны собора, которая полаяла и умолкла. Второе окно выходило во двор, в чёрный колодец, откуда тянуло мокрой золой и помоями.

Августина взяла чистый лист и написала вверху, по центру, ровным почерком: «Об отмене частного владения женщинами».

Дальше она выстроила логику. Женщина освобождается из частной собственности мужа так же, как земля освобождена от помещика. Женщина есть труженик и строитель нового общества, а частное владение трудящимся человеком противоречит основам пролетарского государства.

Писала она без остановок: текст сложился раньше, чем она села за стол. Пункты шли от общего к частному. Учёт всех женщин от восемнадцати лет в комиссиях при волисполкомах. Справка от завкома или сельсовета о трудовой деятельности и об отсутствии венерических заболеваний. Фонд народного поколения с ежемесячными отчислениями от заработка всех трудящихся мужчин. Распределение сообразно потребностям народного хозяйства и личным склонностям.

Каждый пункт разбивался на подпункты, каждый подпункт — на абзацы. О женщинах она писала теми же словами, какими в этих подшивках писали об инвентаре и о поголовье, и это её устраивало: на знакомых оборотах глаз читающего не спотыкается.

Расчёт был простой, и Августина назвала его себе прямо. Разврат её не занимал. Ей нужны были списки. Охота за каждым отдельным человеком расточительна, она уже проверила, сколько остаётся от сорокасемилетнего служащего и надолго ли этого хватает. Учёт, справка и повестка сделают своё, женщин начнут приводить к ней сами, а комиссии при волисполкомах будут работать на неё, не догадываясь, кому сдают отчётность.

Дверь скрипнула, и Августина не подняла головы, только замедлила перо. Шаги были знакомые.

На пороге стоял сторож. Старик лет шестидесяти, в потёртой шинели с оторванными пуговицами, ключи на железном кольце позвякивали у него в руке. Внутрь он не вошёл, остался в дверях и осторожно косился на разложенные по сукну бумаги.

— Засиделись, товарищ Гильбих, — сказал он вполголоса, будто в соседней комнате кто-то спал. — Прежний-то хозяин тоже до петухов сидели. Голенищев. Писатель был, бумаги эти свои строчил без передышки. Я ему чай носил, а он и спасибо не скажет, кивнёт только: ставь, мол, и ступай. Вы чаю не желаете? Самовар внизу, угли ещё тлеют.

Августина дописала фразу о порядке распределения и лишь тогда ответила, не отрываясь от листа.

— Не надо. Спасибо.

— Как знаете, — старик переложил кольцо с ключами из руки в руку, и они звякнули коротко. — Ну, я пойду. Этаж обойти, двери проверить. Вы, коли что, звоните, телефон в прихожей работает.

Он вышел, прикрыв дверь с тем же аккуратным скрипом. Шаги удалились по коридору в прежнем неровном порядке и стихли где-то за поворотом лестницы.

Замечание о прежнем хозяине Августина приняла к сведению как информацию. Голенищев тоже сидел ночами, значит, свет в угловом окне не выделяет её ни для улицы, ни для сторожа. Слово «спасибо» она отметила отдельно: старик помнил его отсутствие восемь лет и рассказал об этом первому новому лицу. Августина беззвучно проговорила это слово, разминая губы, и вернулась к перу.

Последним был написан пункт о порядке обжалования решений комиссий. Обжалование ничего не отменяло, но такой пункт стоял едва ли не в каждой подшивке на этом столе, и с ним бумага ложилась в общий ряд, не цепляя чужого глаза. Больше ей ничего и не было нужно.

Текст занял четыре страницы, только цифры пунктов по левому краю, как в уставе. Августина сложила листы, выравнивая края. Получился ровный плотный блок, которому завтра в канцелярии присвоят входящий номер.

Потом она сняла перчатки, и это было единственное движение за вечер, выпавшее из рабочего порядка. Сложила одну поверх другой на краю стола и осталась сидеть с открытыми руками, разглядывая их при лампе. Ни колец, ни следов от них, ни отметин, какие остаются у людей от украшений или от работы. Просто руки. Кожа на костяшках была суховатой от перчаток и слабо отдавала тальком.

Секретарь губкома посидела так недолго, потом надела перчатки обратно, поправила их на пальцах и поднялась.

За окном было всё так же темно. Августина постояла у стекла, заложив руки за спину. От стекла тянуло ночным холодом. Город спал весь, до последнего двора, а на сукне за её спиной лежали четыре страницы, и сна они у неё не отнимали.