Алексей Небоходов – Опрокинутый в жизнь (страница 16)

Утро втекало в бар «Маяк» вместе с первыми посетителями. Пыльные стёкла окон пропускали солнце неохотно, и на деревянном полу лежали размытые светлые пятна. Старые часы над стойкой показывали начало одиннадцатого, но никто не сверялся с ними — воскресенье в Сегадайске не признавало спешки.

Десять человек заняли свой обычный стол у окна. Они выделялись среди других посетителей — слишком молоды по сравнению с морщинистыми стариками у стойки, слишком беззаботны по сравнению с угрюмыми грузчиками в дальнем углу. Каждое воскресенье в одно и то же время они собирались здесь. Стаканы звякали, тарелки шуршали по столу, и в этих звуках было что-то от ритуала.

Дима Оборотов заказал свою неизменную яичницу из трёх яиц с беконом и сейчас методично отправлял в рот большие куски, запивая кофе. Пальцы, вечно испачканные машинным маслом, сегодня были чисты — воскресное чудо, случавшееся раз в неделю благодаря усилиям Маши, которая заставляла его оттирать ладони специальным средством перед выходом из дома.

— Слышь, Семён, — крикнул он бармену, — а соус где? Я ж просил!

Маша, сидевшая рядом, закатила глаза:

— Дим, ты и так уже в холестерине по уши. Куда тебе ещё соус?

Волосы девушки, собранные в хвост, ещё хранили влажность после утренней пробежки, в отличие от Димы, она заказала только апельсиновый сок, который теперь потягивала маленькими глотками.

У окна Света и Коля были заняты друг другом — он показывал ей что-то на экране телефона, а она смотрела, положив голову ему на плечо. Они почти не разговаривали, но в их молчании было больше близости, чем в бесконечной болтовне Вани, который размахивал руками, рассказывая очередную байку.

— И тогда я ему говорю: «Начальник, если ноги кривые, то пиджак дорогой не поможет!» — Ваня сделал драматическую паузу и обвёл взглядом компанию, ожидая реакции. — Представляете? А он стоит, как памятник самому себе, только кадык — туда-сюда!

Наташа сидела рядом с ним, демонстративно листая телефон, но уголки губ предательски подрагивали от сдерживаемой улыбки. Она, как всегда, делала вид, что истории Вани её не интересуют, и, как всегда, слушала с особым вниманием, которое маскировала под равнодушие.

— Ваня, у тебя каждая история заканчивается тем, что ты кого-то остроумно ставишь на место, — заметила Наташа, не отрываясь от экрана. — Не надоело?

— А что, правда жизни надоедает? — Ваня подмигнул, пододвигая к Наташе тарелку с круассаном. — Ешь давай, а то совсем прозрачная будешь.

Мила сновала между столом и стойкой — то приносила забытые салфетки, то подливала чай, то передавала просьбу Димы насчёт соуса. Движения девушки были плавными, а взгляд — внимательным: она постоянно выискивала, кому и как помочь.

— Коленька, тебе ещё кофе? А тебе, Петенька, может, ещё бутерброд? — Мила наклонилась к Пете, который сидел рядом с Сергеем, разглядывая узор на тарелке.

Петя поднял взгляд — открытый, ясный, с той особой глубиной, которая отличала его от других, — и слегка улыбнулся:

— Спа-си-бо, Мила. Я не хочу больше.

Сергей, сидевший в центре компании, потрепал Петю по плечу:

— Что, аппетит пропал? Не выспался?

Голос Сергея, обычно громкий, звучал тише, когда он обращался только к Пете. Рука на плече друга была весомой, но не давящей — опора, а не груз. Сергей вообще умел прикасаться к людям так, что они чувствовали силу, но не угрозу.

— Всё нормально, просто думаю, — Петя покачал головой.

— О чём, брат? — Сергей наклонился ближе.

— О том, что у Милы голос сегодня другой, тише, — Петя нахмурился, подбирая слова. — И запах от неё другой. Она плакала утром.

Сергей бросил быстрый взгляд на Милу, которая как раз выставляла на стол свежий чайник. На лице девушки действительно читались следы усталости, будто не спала ночь, но держалась с собранностью, которая бывает у людей, решивших не поддаваться эмоциям.

— Ну, женщины иногда плачут, — пожал плечами Сергей. — Такие уж они создания.

Бармен Семён, до этого молча протиравший стаканы за стойкой, потянулся к пульту телевизора, висящего в углу, и прибавил громкость — после смерти Зины он старался не пропускать местные новости. Усилившийся звук заставил нескольких посетителей поднять головы, и в баре мгновенно стало тише.

На экране появилось лицо дикторши местной телестудии — женщины средних лет с окаменевшей от лака причёской и застывшим выражением. Голос, обычно деловито-скучный, сейчас звучал напряжённо:

— Сегодня утром в парке Сегадайской городской больницы было обнаружено тело молодой женщины. По предварительным данным полиции, речь идёт об убийстве...

На экране появилась фотография — молодая женщина в белом медицинском халате, с собранными в аккуратный пучок каштановыми волосами и серыми внимательными глазами. Ольга смотрела прямо в камеру с лёгкой, сдержанной улыбкой — такой, какой улыбаются на официальных фото для бейджа, но в уголках глаз таилась искренняя теплота.

— Никитина Ольга Владимировна, двадцать три года, работала медсестрой в неврологическом отделении городской больницы, — продолжал бесстрастный голос ведущей. — Тело обнаружили ранним утром санитары. По данным источников в правоохранительных органах, перед смертью девушка подверглась сексуальному насилию. Смерть наступила в результате удушения...

За столом у окна все застыли. Ваня замер с поднятой рукой, не закончив жест. Наташа медленно поднесла ладонь ко рту. Маша с неестественной аккуратностью поставила стакан с соком на стол, словно боялась, что малейшее неверное движение разрушит хрупкую реальность вокруг. Дима сидел неподвижно, вилка замерла на полпути ко рту. Коля и Света одновременно повернули головы к экрану, на лицах — одинаковое оцепенение.

Сергей побледнел. Рука, только что лежавшая на плече Пети, медленно опустилась, и он уставился на экран с тем выражением, какое бывает у человека, не верящего собственным глазам. Кружка с кофе осталась забытой на полпути к губам.

— Господи, — выдохнул он. — Олька...

А лицо Милы опустело. Щёки побледнели, глаза расширились, стали огромными на осунувшемся лице, и Мила медленно опустилась на стул — ноги вдруг отказались её держать.

— Олька... — это был даже не шёпот, а выдох, в котором слышалось столько боли, что Петя инстинктивно сжался.

Мила и Ольга дружили с первого класса. Столько историй было связано с этой дружбой — о том, как вместе списывали на контрольных, как делили бутерброды в школьной столовой, как прогуливали физкультуру, прячась в раздевалке с журналом. Потом пути разошлись — Ольга поступила в медицинское училище в областном центре, а Мила осталась в Сегадайске, но связь не прервалась. Даже сейчас, спустя годы, они оставались друг для друга той константой, которая не требует ежедневного подтверждения.

Петя смотрел на друзей, и тяжкое чувство наваливалось на грудь — то же самое, что он испытал в день, когда узнали о смерти Зины. Странная смесь страха, непонимания и какой-то первобытной тоски. Петя не до конца понимал, что произошло, но чувствовал эмоции окружающих с особой остротой, будто они передавались напрямую, минуя слова.

Сергей сидел неподвижно, обычно уверенное его лицо осело, потеряло привычную твёрдость. Смотрел на экран, где уже шёл другой сюжет, но глаза ничего не видели. Потом перевёл взгляд на плачущую Милу и с трудом сглотнул.

— Это... это же не может быть правдой, — голос Сергея звучал глухо, незнакомо. — Позавчера видел Ольгу. Улыбалась.

Тишина за столом становилась всё плотнее. И особенно громко прозвучал голос Маши, когда она наконец заговорила:

— Это уже второе убийство за месяц.

Никто не ответил, но все поняли, что она имела в виду. Зина, потом Ольга — две молодые женщины, убитые с особой жестокостью, два горя для маленького города, привыкшего к размеренной жизни.

Петя почувствовал, как наворачиваются слёзы. Он плохо понимал смерть — для него это было абстрактное понятие, с которым разум не справлялся. Но он понимал отсутствие — то, что Ольги, которая всегда была рядом с Милой, никогда больше не будет. И это «никогда» было таким огромным, что не помещалось в сознании.

— Ты же лежал у неё в больнице недавно, — вдруг сказала Света, глядя на Петю. — В неврологии. С головными болями.

Петя кивнул, вспоминая две недели в больнице. Постоянные мигрени, от которых не помогали обычные таблетки, вынудили мать положить его на обследование. Ольга была медсестрой — спокойная, с умелыми руками, которые не причиняли боли, даже когда ставили капельницу.

— Она всегда говорила, что делать, — сказал Петя без выражения. — Она не смотрела на меня, как на ребёнка. Объясняла все уколы и гладила по руке потом.

Мила издала странный звук — полувсхлип-полустон, плечи затряслись, а руки, обычно такие уверенные, теперь беспомощно комкали салфетку.

Сергей положил ладонь на плечо Пети:

— Держись, дружище, — сказал он приглушённо.

Голос Сергея был глухим, каждое слово давалось с усилием. Он не позволял себе сломаться — не здесь, не сейчас — но глаза, на мгновение встретившиеся со взглядом Пети, выдавали то, что он пытался сдержать.

Ваня первым нарушил оцепенение — встал, обошёл стол и обнял Милу за плечи. Мила прижалась к нему, спрятав лицо на груди, и зарыдала — громко, безудержно, с той исступлённой откровенностью горя, которую обычно стесняются проявлять на людях.