Алексей Небоходов – Дело об украденной скрепе (страница 1)
Алексей Небоходов
Дело об украденной скрепе
Глава 1. Где там мёртвые наши души?
Кандинский медленно, считая ступени, поднялся по мраморной лестнице московского особняка князя Гагарина. На втором этаже под ногами поскрипывал паркет, положенный поверх старых досок — линолеум коридоров первого этажа сменился здесь чем-то более респектабельным. Внутреннее пространство здесь почти не изменилось за двести лет — те же лепные карнизы, потемневшие от времени, те же высокие окна с тяжёлыми шторами, приглушающими неяркий октябрьский свет до тёплого полумрака.
Институт мировой литературы занимал это здание уже более девяноста лет, но кладка была старше ещё на столетие. В этих комнатах когда-то принимали послов, решали судьбы крепостных, читали письма из Европы при свечах. Теперь здесь писали диссертации о Шекспире и подавали заявки на гранты. Кандинский знал здесь каждый коридор, каждый поворот, но сегодня здание казалось чужим — может быть, из-за вчерашнего звонка. Секретарь директора, назначая встречу, говорила не обычным служебным тоном, а с осторожностью человека, передающего чужие слова.
Приёмная располагалась в угловой комнате с одним окном, выходившим во двор. Тамара Львовна сидела за столом, как сидела последние двадцать лет, — прямая спина, сжатые губы, одинаково официальный взгляд что для аспиранта, что для академика. При появлении Кандинского она подняла глаза от бумаг и кивнула в сторону двойной двери.
— Вас ждут, Николай Карлович. Уже минут двадцать.
Она произнесла это ровно, без упрёка, но Кандинский расслышал кое-что ещё. Так она говорила, когда за дверью сидел кто-то, перед кем директор вставал из-за стола.
Кандинский поправил очки и постучал. Голос изнутри — не директорский, незнакомый — пригласил войти. Он повернул медную ручку и шагнул в кабинет, где стоял запах нагретого дерева и сигарного дыма, въевшегося в обивку мебели.
Директор сидел в стороне от своего стола, у окна в кресле, которое обычно предназначалось для посетителей. Взгляд устремлён в сад, где октябрьские липы роняли последние листья на аллею, — поза человека, которого попросили присутствовать, но не решать.
У низкого столика в центре комнаты сидели двое. Первый поднялся при появлении Кандинского. Это был мужчина лет шестидесяти в дорогом костюме с галстуком цвета бургундского вина. Породистое лицо, тяжёлые веки — казалось, он смотрит на собеседника чуть сверху, даже когда сидит. Кандинский узнал его сразу — Александр Владимирович Лудинский, бывший министр культуры, теперь — помощник президента по вопросам культурного наследия.
— Николай Карлович, — Лудинский протянул руку, но не улыбнулся. — Благодарю, что нашли время.
Второй поднялся чуть позже — подтянутый, в штатском, но выправка выдавала военное прошлое. На коленях у него лежала папка из чёрной кожи, которую он придерживал ладонью.
— Алексей Мареев, — представился он негромко, — капитан ФСБ, управление по защите конституционного строя.
Кандинский пожал протянутые руки. ФСБ, значит. Он остался стоять — никто не предложил сесть.
— Николай Карлович, — начал Лудинский, не теряя времени на любезности. — Приближается важная дата. Двадцать первое февраля следующего года — сто семьдесят пять лет со дня смерти Николая Васильевича Гоголя, — он помедлил, набирая вес для следующей фразы. — Великого русского писателя.
Кандинский ждал продолжения. Юбилеи в их институте — дело обычное: конференции, сборники статей, торжественные заседания. Но для этого не понадобился бы сотрудник госбезопасности.
— Президент лично заинтересован в том, — продолжал Лудинский, чуть задержавшись на последнем слове, — чтобы эта дата была отмечена достойно. Не формально. Содержательно.
За окном ветер качал ветви, и директор по-прежнему смотрел в сад.
— В чём, собственно, дело? — спросил Кандинский.
Лудинский достал из внутреннего кармана очки в тонкой оправе, надел их и посмотрел на Кандинского поверх стёкол.
— Второй том «Мёртвых душ», — сказал он. — Сожжённый Гоголем в феврале пятьдесят второго года. Что от него осталось?
— Черновики пяти глав, — ответил Кандинский автоматически. — Воспоминания современников о чтениях. Мемуарные свидетельства. Разрозненные фрагменты.
— Вот именно, — кивнул Лудинский. — Разрозненные. А что, если собрать всё воедино?
Кандинский начинал понимать, к чему клонит собеседник, и это ему не нравилось.
— Реконструкция утраченного текста — дело крайне сложное, — сказал он осторожно. — И ненадёжное. То, что получится, будет, скорее, стилизацией, чем...
— Великий русский писатель, — перебил Лудинский, и в его голосе появились интонации человека, цитирующего чужой текст, — хотел показать путь перерождения русской души. От пошлости и духовной смерти — к возрождению и просветлению. Этот замысел не должен быть утрачен.
Слово «скрепы» Лудинский не произнёс, но Кандинский услышал отчётливо, что именно это имеется в виду. Духовные скрепы, традиционные ценности, великая русская литература как основа национального самосознания — весь этот новояз последних лет, превращавший Пушкина в государственного идеолога, а Достоевского — в проповедника православия и самодержавия, был на слуху.
— Ваша задача, — продолжал Лудинский, — собрать всё, что может помочь в реконструкции. Все черновики, все свидетельства, все архивные материалы. Свести воедино и попытаться восстановить замысел Гоголя в том виде, в каком он его задумывал.
Мареев во время этого разговора не произнёс ни слова. Сидел прямо, смотрел на Кандинского с выражением вежливого терпения. Но когда Лудинский произнёс «все архивные материалы», переложил папку с колен на столик, легонько хлопнув ею о столешницу — негромко, но так, чтобы Кандинский это заметил.
Кандинский взглянул на чёрную кожу папки, потом перевёл взгляд на Мареева. Тот едва заметно кивнул.
— У нас есть материалы, — сказал Мареев тихо, — которые могут оказаться полезными. Закрытые фонды. Документы, которые раньше исследователям не предоставлялись.
— Какие именно? — спросил Кандинский, хотя догадывался, что ответа не получит.
— Это мы обсудим позже, — сказал Мареев. — Отдельно.
Лудинский поднялся и поправил галстук. Встреча подходила к концу.
— Николай Карлович, — сказал он, протягивая руку. — Надеюсь на ваше понимание. И на вашу помощь. Время у нас есть, но не слишком много. К февралю всё должно быть готово.
Он пожал руку Кандинскому, кивнул Марееву и вышел. Прозвучали удаляющиеся по коридору шаги — размеренные и уверенные.
Директор поднялся следом, не сразу, будто не был уверен, что разговор закончился. У двери задержался.
— Если понадобится что-то... Административная поддержка... Обращайтесь. Я буду в курсе.
Он вышел, прикрыв за собой дверь, и в кабинете остались двое. Кандинский по-прежнему стоял посреди комнаты, опустив руки вдоль бёдер. Мареев сидел в кресле, папка лежала на столике между ними.
Молчание затянулось. Отопление в старом доме работало неравномерно, и сейчас в кабинете было прохладно. Кандинский услышал собственное дыхание.
— Присаживайтесь, — сказал наконец Мареев, кивнув на кресло, которое освободил Лудинский.
Кандинский сел. Кожа сиденья была холодной. Мареев не торопился говорить, разглядывал его молча, без враждебности, но и без тепла.
— Вы понимаете, в чём дело? — спросил он.
Кандинский помолчал.
— В общих чертах, — ответил наконец.
Мареев ждал, не торопил.
— Вы готовы работать?
Кандинский опустил взгляд — на столик, на свои руки. Он думал о черновиках пяти глав, которые никто не сводил воедино по-настоящему. О закрытых фондах, куда не пускали исследователей. О докторской, над которой бился четвёртый год.
— А если откажусь?
Мареев пожал плечами.
— Отказаться можно. Всегда можно. Только вопрос — что потом?
Он не угрожал — констатировал. Голос ровный, без нажима, голос человека, которому не нужно повышать тон, чтобы его правильно поняли.
— Что в папке? — спросил Кандинский.
Мареев положил ладонь на кожаную обложку.
— Начало, — сказал он. — Завтра, если согласитесь, покажу вам кое-что. Архив на Лубянке. Материалы, которые вас заинтересуют.
— Третье отделение?
— И не только.
Осенний свет из окна падал на кожаную обложку, и она тускло бликовала. Кандинский сидел и думал о Гоголе — о том, как тот получил от Уварова предложение, которое тоже, наверное, выглядело как помощь.
— Хорошо, — сказал он.
Мареев не кивнул, не улыбнулся. Достал из кармана визитку — простую, белую, только имя и телефон — и положил на столик.
Кандинский взял визитку, кивнул собеседнику, поднялся и пошёл к двери, не обернувшись на пороге.
Он спустился по ступеням особняка, держась за перила. Воздух на улице был сырым и холодным, пах мокрыми листьями и выхлопными газами. На Поварской стояла его машина — старый белый «Форд», купленный пять лет назад в кредит, который он выплачивал до сих пор. Кандинский достал ключи, отпер дверь и сел за руль.
Руки легли на руль привычно, пальцы сжались чуть сильнее, чем требовалось. Старая привычка, ещё тульская. Отец учил его водить на дачном жигулёнке летом девяносто восьмого, и первое, что говорил, — крепче держи руль, дорога может быть любой. Отец преподавал историю в школе номер тринадцать, мать работала в центральной детской библиотеке. Квартира на пятом этаже панельной девятиэтажки, книжные полки до потолка, запах старой бумаги и чая с вареньем по воскресеньям.