Алексей Митрофанов – Железноводитель. Москва – Петербург (страница 10)

Немного погодя он уже не кричал, но еще шевелился. Тогда Нечаев взял у меня револьвер и прострелил им голову Иванова. После этого Нечаев привязал к ногам Иванова каменья; я же привязывал к рукам, по от волнения привязать не мог, почему Нечаев стал привязывать сам, и где он их привязал – не знаю. После этого мы все стащили Иванова в пруд».

Преступление вышло, как сегодня бы сказали, резонансным. Московская интеллигенция потянулась к гроту проникаться атмосферой. На всякий случай грот снесли, но это не остановило поток экзальтированных паломников. Среди них оказывались знаменитости – Федор Михайлович Достоевский набирался здесь впечатлений перед написанием романа «Бесы», а другой писатель, Андрей Белый готовился тут к написанию романа «Петербург».

Бывали здесь, конечно, преступления и попроще. В частности, «Московский листок» опубликовал однажды маленькую информационную заметку: «В ночь на 20 июля, с канализационного поля Петровско-Разумовской академии, похищено четыре термометра для измерения температуры почвы, стоимостью 24 руб.»

Зачем таинственному злоумышленнику понадобилось столько градусников, в общем-то, понятно – на продажу. Вопрос – как именно он их реализовывал.

Другой преступник утащил 13 горшков с пальмами и прочими не маленькими, в общем-то растениями. И таких историй было множество.

Отдельная история – визит «великого князя». В один прекрасный день приставу Петровско-Разумовской части позвонил человек с властным голосом, представился начальником Дворцового управления и заявил, что в академию на прогулку инкогнито едет великий князь Иван Константинович.

А затем сам приехал под видом великого князя – погулял, неплохо пообедал, денежек стрельнул. После его, как ни странно, нашли, но история на этом не закончилась. Когда спустя несколько дней в Петровско-Разумовское собрался главноуправляющий землеустройством и земледелием, об этом тоже предварительно сообщили в полицию по телефону. И надо же было тому случиться, что трубку снял все тот же самый пристав. Он облаял звонившего отборнейшим матом – и в результате получил серьезное взыскание и понижение в должности.

А главным видом транспорта, которым пользовались москвичи, чтобы добраться до любимой академии, был так называемый паровичок – нечто среднее между трамваем и паровозом. Рельсы, локомотивчик на паровой тяге, несколько маленьких вагончиков, вечернее освещение – свечи. Одно время на паровичке служил кондуктором К. Паустовский. Он описывал этот период своей жизни: «Это была самая легкая, а на кондукторском языке – самая «дачная» линия в Москве.

Маленький паровоз, похожий на самовар, был вместе с трубой запрятан в коробку из железа. Он выдавал себя только детским свистом и клубами пара. Паровоз тащил четыре дачных вагона. Они освещались по вечерам свечами, электричества на «паровичке» не было.

Я работал на этой линии осенью. Быстро раздав билеты, я садился на открытой площадке и погружался без всяких мыслей в шелест осени, мчавшейся по сторонам «паровичка». Березовые и осиновые рощи хлестали в лицо сыростью перестоявшегося листа.

Потом рощи кончались, и впереди вспыхивал всеми красками увядания великолепный парк академии. Золотое молчание стояло в нем. Громады лип и кленов, переплетаясь с лимонной бледностью осин, открывались перед глазами, как преддверие пышного и тихого края. Там осень по разнообразию и обдуманности раскраски была подчинена воле и таланту человека. Этот парк был посажен знаменитыми нашими ботаниками, мастерами своего дела».

В 1922 году паровичок был упразднен. Правда, одна из станций сохранилась – ныне это трамвайная остановка «Красностуденческий проезд».

Атмосфера в академии была, конечно, уникальная. Один из постоянных гостей вспоминал: «Поездки в Петровско-Разумовское, особенно в летнее время, были очень приятны, а радушие хозяина и хозяйки – еще больше. Дом, какой отведен был для профессора богословия и в то же время священника академической церкви, был большой, с довольно большим садом, в котором было немало ягод. Мы гуляли и по академическому саду, купались в студенческой купальне, катались по огромному пруду на лодках, а потом, по обычаю, садились играть в преферанс или в винт в компании некоторых профессоров академии, при постоянном участии ближайшего друга Н. А-ча Елеонского, академического врача Кондакова. Народ этот был чрезвычайно хороший, добродушный и веселый; играли мы по „маленькой“, и все, конечно, смотрели на игру исключительно как на способ весело провести время и отдохнуть от работы. Помню, как однажды я пенял проф. М. К. Турскому за то, что он очень плохо разыграл какую-то игру, прибавив при этом: „Ну, Митрофан Кузьмич, хоть бы вы немножко подумали, с чего ходить!..“ – и как он ответил мне: „Да что вы? Думать-то мне и дома за приготовлением лекций надоело, а я играю для удовольствия. Вот еще, стану я себе над картами голову ломать!“»

И, конечно же, не обошлось без дач. Одну из них описывал Владимир Гиляровский: «Дача Бренко находилась в Петровском-Разумовском, у Соломенной сторожки. Тогда еще даже конки туда не было. Прекрасная дача, двухэтажная, богато обставленная. По субботам всегда гости: свои артисты, профессора, сотрудники журнала «Русская мысль», присяжные поверенные – товарищи Левенсона.

Между чаем и ужином – карт в этом доме не было – читали, Василий Николаевич Андреев-Бурлак рассказывал, М. Н. Климентова, недавно начавшая выступать на сцене и только что вышедшая замуж за С. А. Муромцева, пела».

Простота нравов долго еще сохранялась в этом образовательном учреждении. Один из выпускников описывал события 1935 года: «Однажды, возвращаясь из очередного безрезультатного посещения Наркомпроса, я увидел на проходящем трамвае надпись „Тимирязевская академия“. На ходу вскочив в трамвай (автоматических дверей еще не было), я поехал в академию. В приемной комиссии я взял бланк анкеты, и – к моему удивлению – в анкете не было пункта о социальном происхождении! Очевидно, тогда еще формы этих анкет в разных системах не были унифицированы. Я подал заявление со всеми документами, успешно сдал вступительные экзамены и считал себя уже студентом. Но оставалось еще собеседование… Когда пригласили меня и взяли мои документы, я счел нужным обратить внимание на отсутствие в анкете пункта о социальном происхождении. Но в приложенной автобиографии у меня указано, что я правнук Тютчева, следовательно, дворянского происхождения. Уже наученный своим небольшим жизненным опытом, я боялся, чтобы потом меня не упрекнули „в сокрытии“ моего прошлого. Как потом оказалось, я был прав. После моего заявления комиссии меня попросили покинуть зал и подождать в приемной. Ждать пришлось довольно долго, пока не пропустили всех „чистых“, а затем уже стали при закрытых дверях рассматривать дела „нечистых“ – вроде меня, которых набралось всего три-четыре человека. Наконец меня снова позвали в зал, из-за большого письменного стола поднялся директор, протянул мне руку и сказал: „Поздравляю вас, вы приняты в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию“».

Сергей Нечаев к тому времени считался положительным героем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.