Алексей Мельников – «…Ваш Юрий Казаков» (заметки о писателе) (страница 1)
Алексей Мельников
"…Ваш Юрий Казаков" (заметки о писателе)
ЮРИЙ КАЗАКОВ. АРБАТ, 30
Одно из редких мемориальных мест в память выдающегося отечественного прозаика, автора "нежных и дымчатых рассказов", певца среднерусской природы, знатока северных мест, заядлого охотника и пилигрима – Юрия Павловича Казакова. Здесь, на Арбате он провел свое детство, в том числе – и военное: дежурил с друзьями на крыше дома во время немецких налетов. Был контужен, когда одна из бомб разрушила соседнее здание театра Вахтангова. Оставив "на память" будущему писателю лёгкое заикание. Именно отсюда родом – с Арбата – блестящий талант одного из лучших представителей русской малой прозы XX века, даровавший ему ещё при жизни звание литературного классика.
Интересно, что по соседству с мемориальной доской Ю. Казакова размещена ещё одна – выдающемуся русскому живописцу Сергею Иванову, также обитавшему в этом арбатском доме номер 30, но только гораздо раньше своего будущего литературного соседа. Судьба сведёт обоих и в другом знаковом для них месте – деревне Марфино под Тарусой, где С.Иванов будет оттачивать мастерство пейзажиста, а Ю.Казаков – новеллиста. Ещё одними выдающимися соседями Юрия Казакова а Арбатском дворе станут Святослав Рихтер и Нина Дорлиак. С Рихтером Юрию Казакову в 60-ые годы также доведется нечаянно соседствовать в Тарусских весях: великий музыкант будет оглашать звуками рояля из своей дачи-башни живописные окрестности Алекино, а выдающийся писатель – сочинять свою бессмертную "Осень в дубовых лесах" в маленьком домике в близлежащем Марфино.
ТАРУССКИЕ АДРЕСА ЮРИЯ КАЗАКОВА
Юрий Казаков был связан с Тарусой довольно долго – около 14 лет. Впервые оказался здесь с легкой руки Фёдора Поленова в 1958 году. И потом периодически наезжал сюда и в близлежащее Марфино вплоть до 1972 года: писать, работать, рыбачить, охотиться, общаться с друзьями и, конечно, с мэтром Константином Георгиевичем Паустовским. Короче, вполне стал тарусянином, хотя сам заштатный этот городок в письмах своих особо не жаловал. Зато был очарован Окой, природой и людьми.
Таруса ответила выдающемуся русскому писателю взаимностью: никаких упоминаний о Юрии Казакове сегодня в насквозь , казалось бы, литературном городе не найти. А поводов таких у Тарусы, кстати, предостаточно. И даже их, эти поводы, можно сегодня точно пересчитать. То есть отыскать те места в этом "русском Барбизоне" на Оке, где в разные годы жил и работал Юрий Павлович Казаков. А если и не работал, то просто гостил и наслаждался общением со своими друзьями.
Дом Паустовского в Тарусе
Мы взялись все эти дома навестить. Во-первых, конечно, дом Константина Георгиевича Паустовского по ул.Пролетарской, 2. Здесь не единожды тепло принимали молодого и даровитого прозаика Казакова. Мало того – читали его шутливые предложения почитаемому им мэтру – купить у него этот старый неказистый дом в обмен на совет заново построиться в очаровательном Марфино.
Дом Оттенов в Тарусе
Чуть поодаль от пристанища Паустовского – на ул. Садовой, 2 – ещё одна "мекка" таруссих литераторов – дом Оттенов. Хозяин дома – Николай Оттен – писатель, драматург, наряду с Паустовским – один из соредакторов"Тарусских страниц", в которых так блестяще отметился Юрий Казаков. В отличии от дома Паустовского – дом Оттенов сегодня не выглядит живым, хотя раньше там бурлила жизнь, и были слышны голоса Паустовского, Панченко, Кобликова, Балтера, Окуджавы, Слуцкого, Голышевых, Ариадны Эфрон , наверняка Казакова и даже Бродского.
Дом Терентьевых в Марфино
Не выглядит живым и дом Терентьевых в близлежащем Марфино, где Юрий Казаков в 1960 году изваял свою бессмертную "Осень в дубовых лесах" и начинал "Северный дневник". Правда на заброшенном марфинском доме пока еще держится памятная табличка в честь классика русской литературы. Зато никаких упоминаний о нём нет в тарусском доме Щербаковых по ул. Декабристов 2а, что угнездился в конце 50-ых под Воскресенской горкой рядом с домом Валерии Цветаевой, а теперь уже – и кенотафом её сводной сестры – Марины. Здесь Юрий Казаков писал ставшими знаменитыми рассказы "Нестор и Кир", "Двое в декабре". А было это в зимы 1962 и 1963 годов.
Дом Щербаковых в Тарусе
Всю жизнь Юрий Казаков пронес в себе любовь к тарусским далям. Был очарован Окой. Не единожды пытался навсегда обосноваться либо в Тарусе, либо в Марфино. Вынашивал планы постройки или покупки там домов. Увы, не сложилось. Не став по формальным признакам тарусянином, Казаков остался реально влюбленным в окские красоты навсегда. О чем не единожды упомянал в своих рассказах, письмах и интервью. Увы, влюблённость эта так и осталась безответной…
УРОКИ МОЛЧАНИЯ
Сочиненное им редким бриллиантовым блеском в череде советской литературной рутины, однако же не принесло автору ни денег, ни регалий, ни наград. Разве что – посмертную славу литературного классика. Волшебника слова. Обладателя редчайшего писательского дара: наряду с умением блестяще писать, талантом не менее значимым – по-писательски выразительно молчать. И то, и другое – и щедрый дар слова, и наложенная судьбой в середине жизни тайная печать немоты – сегодня в равной степени характеризуют загадочную уникальность этого человека.
Казалось, Казаков был всегда чего-то больше. Больше времени, в котором жил. Больше литературы, в которой вращался. Больше таланта, который требовался, чтобы угодить пристрастным критикам. Даже таким могучим и влиятельным, как, например, Твардовский. Даже больше размеров кадра, в котором мы сегодня разглядываем его старые фото. На каждом из них – большеголовый, строгий, лысый человек в роговых очках будто едва вмещается в формат своего, явно жмущего в плечах, портрета.
В Литературный институт он уже пришёл настоящим мастером. Не особо нуждавшимся в педагогах. Паустовский категорически отказывался давать Казакову уроки литературного мастерства, отмечая полную и законченную огранённость этого литературного алмаза. Кем, когда и как? – на эти вопросы никто толком не мог дать ответ. И сам Юрий Казаков – тоже. Господь Бог? Возможно… Ходили, правда, разные толки о якобы скрытых аристократических корнях сына смоленско-московского сапожника. Но в них ли дело – никто не знает. Да и не в этом суть…
Когда из рядового семинарского задания в институте вырастает литературный шедевр – один из первых рассказов Юрия Казакова «На полустанке» – становится ясно, что в классической русской прозе зазвучал новый свежий голос. Голос этот стал брать одну литературную высоту за другой. Заполнил собой значительную часть пишущего пространства. Дал повод сравнивать себя то с Буниным, то с Хэмингуэем. Идеально ложился на партитуру свежей русской классики (на те же «Тарусские страницы» Паустовского). Многозначительно диссонировал с излишне громкими и заидеологизированными «гвоздями» оттепели (Твардовским и «Новым миром»). Быстро преодолел, казалось бы, непреодолимый «железный» занавес в СССР и после массовых переводов во Франции, Англии и Италии заставил говорить о себе во всей читающей Западной Европе.
Мир распознал в новом русском авторе тонкого исследователя человеческих чувств. Искусного литературного пейзажиста. Большого поэта короткой прозы. Нежного лирика суровых окраин. На Казакова неожиданно обрушилась мировая писательская слава, правда, в условиях довольно досадного замалчивания у себя на родине. Книжки, Казакова, конечно, издавали, и журналы кое-что печатали, но вылиться в широкое литературное русло произведениям Казакова в своей стране так и не удалось.
Главное из им написанного
пришлось на самый ранний период – конец 50-х – начало 60-х годов. Поздний – 70-ые и до самой смерти в 82-ом – был крайне скуп на публикации: два коротких шедевра за 17 лет. Многое, конечно, списывали на его сложный характер и пристрастие к спиртному. Вариант объяснения, конечно, самый простой. И, думается, не самый верный. Молчащий писатель – загадка не менее трудная, нежели писатель пишущий. И Юрий Казаков оставил её для нас неразрешённой. Хотя и – с некоторыми подсказками.
Их, этих подсказок, ровно столько, сколько произведений автора. В каждом рассказе, по сути, они есть. Начиная с «Полустанка», «Тихого утра», «Голубого и зелёного», «Некрасивой» и далее через «Запах хлеба», «Трали-вали», «Осень в дубовых леса» вплоть до щемящей до слёз и рвущей душу на части «Во сне ты горько плакал».
Держать однажды взятую лирическую ноту трепетности чувств, обворожительности неба, притяжения земли, запаха трав, блеска росы – держать на вытянутых над головой руках столь хрупкий и бесценный груз всю жизнь, ту самую жизнь, что каждый миг готова опрокинуть этот груз и сокрушить безжалостно и бесповоротно – задача для любого
человека непосильная.
Если по-честному, я бы Казакова посоветовал читать с конца. С
«Во сне ты горько плакал». С самого горького, самого светлого произведения. Где ствол ружья соседа-самоубийцы соседствует в сюжете с пугающими снами полуторогодовалого сынишки автора. И каждому из них плохо. Первому – в последний раз. Второму – в самый первый. Когда только лишь появившийся на свет малыш уже научается оплакивать свою будущую жизнь. Ещё не прожитую. Но – приближающуюся. Как с этим быть? Как помирить волшебную красоту мира с его концом? Никак.