Алексей Лукьянов – Бандиты. Книга 1. Красные и Белые (страница 13)

Конечно, это была бравада. Броневзвод требовался Чепаю как воздух. Слишком подозрительно активизировались в последнее время колчаковцы. Не координируют ли они действия с Деникиным?

Чепай просыпался рано, так что Петьке сам бог велел вставать еще раньше — насчет чаю распорядиться, сапоги начистить, проверить список дел, обзвонить командиров, чтобы не опаздывали. Петьке все это было не в тягость, он порхал, как жаворонок.

Утром его можно было видеть в нескольких местах одновременно. Дивизионный комиссар Фурман прежде с кислой ухмылкой обзывал Петьку каким-то Фигаром (видимо, тот тоже был шустрым малым), и Петька весело соглашался, хотя Фурмана терпеть не мог.

Правда, после штурма Лбищенска, когда комиссара вызвали в Уральск, чтобы он возглавил политотдел, Петька даже расцеловался с Фурманом и вообще держался весело и независимо.

Увозили комиссара в чепаевском «форде» и провожали, будто невесту в чужой дом, — с почестями и мыслями «ну, наконец-то отвязались». Никто не знал, отчего дивизионного комиссара вдруг перевели в политотдел армии, но в душе каждый этому радовался.

Однако Петька с уходом Фурмана веселее не стал. Если раньше они с Чепаем всюду были рядом, как сиамские близнецы (это опять Фурман рассказал, что бывают такие люди, которые в утробе срослись боками), то теперь Петька не задерживался, чтобы побалагурить или чаев погонять, — получал приказ и тут же исчезал, будто не хотел с Василием Ивановичем в одном помещении находиться.

Поначалу Чепаев терпел. Думал — притомился вестовой, слишком часто летал туда-сюда под пулями. Может, дела сердечные у него не ладятся, медсестра Машка Попова взаимностью не отвечает. Бывает. Перебесится парень, не маленький.

Но потом высокомерие порученца стало раздражать. Василий Иванович только повода ждал, чтобы Петька чуши напорол, и тогда прижать его, шельмеца.

Случай представился утром.

— Петька! — заорал Чепай, выскочив в исподнем на крыльцо. — Петька, живо ко мне!

Петька, будто ошпаренный, выбежал из хлева с подойником, от которого шел пар.

— Ты какого ляда там делаешь?!

— За молочком вот...

— Ты баба, что ли, коров доить?! Иди сюда, контра недобитая!

Петька опасливо приблизился к начдиву. В руке Чепай держал портянку.

— Это что за контрреволюция, любись она конем?! — и портянка полетела в лицо ординарцу.

Петька увернулся, посмотрел на упавшую рядом тряпку. От портянки даже на легком сентябрьском

ветерке тянуло кошачьим духом, настолько ядреным, что слезы на глаза наворачивались.

— Это не я, Чепай! Это кот.

— Что за кот?

— Хозяйский. Не то Фунтик, не то Шпунтик...

— Ты мне зубы не заговаривай, не видел я тут никакого кота, любись он конем.

— Так он боится, Василий Иванович...

— Кого боится?! Меня боится?! Меня только контра боится!

Ординарец стоял, не зная, куда себя девать.

— Где эта сволочь? — спросил Чепай.

— Которая?

— Кот твой где?!

— Не знаю. А зачем?

— Расстреливать его буду! Именем революции! Чепай, как был, босиком, спустился с крыльца,

поднял портянку, нюхнул и вздрогнул.

— Хуже иприту германского! У меня смена стирана?

— Сейчас распоряжусь...

— Отставить распоряжаться! Дай молока. Петька протянул начдиву подойник. Василий

Иванович стал жадно пить, молоко потекло по усам и подбородку, пролилось на исподнее.

— Ух, — сказал он, напившись, — какая все-таки гадость это теплое молоко, любись оно... Давай лучше чаю.

— Сейчас распоряжусь...

— Стоять! Я сказал — отставить распоряжаться. Сами без рук, что ли? Пойдем...

Но Петька не пошел. Стоял на месте, смотрел в землю и глаз на Чепая поднять не смел.

— Петька, я тебя расстрелять велю, наверное, — пошутил Василий Иванович. — Ты меня никак предать задумал? Да не трону я твоего кота, хотя сученыш он тот еще, всю ночь в ногах у меня спал, а под утро такую диверсию учинил! Отвечай, чего дуешься, как мышь на крупу? Я тебя что, обидел чем-то?

— Никак нет, товарищ Чепаев!

— Ты что, с ума сошел, Петруха? Какой еще «товарищ Чепаев»? Я тебе чужой, что ли?

Чепай вернулся к Петьке и требовательно поднял его лицо за подбородок:

— В глаза смотри, говорю!

Глаза у Петьки были на мокром месте. Ординарец, который с риском для жизни вытаскивал начдива из-под авианалета, который весело зубоскалил, когда они удирали от белочехов и силы были куда как не равны, — плакал! Это ж какой силы должна быть обида, чтобы Петруху до слез довести.

— Ты чего, Петюнюшка? — испуганно спросил Чепай и обнял боевого товарища. — Что с тобой, а?

— Извести тебя хотят, Василий Иваныч! Нету терпежу эту муку адову терпеть, все как есть расскажу, и расстреливай меня при всем честном народе.

«Точно сбрендил парень. В отпуск его отправить, что ли?» — промелькнуло у Чепая, но сказал он другое:

— Да кто меня изведет? Ты, что ли?

— Я, — кивнул Петька и поднял на обалдевшего начдива глаза.

Чепай даже рот открыл.

—- За что, стесняюсь я спросить?

— Кабы я знал, за что... — тяжело вздохнул Петька.

— Так, хватит вокруг да около ходить. Пошли ставить самовар, там мне все и расскажешь.

История оказалась настолько подлой и дикой, что пить чай начдиву расхотелось.

Петька

Все произошло через день после того, как в Лби- щенск перевели штаб дивизии. Фурман улучил момент, когда Петька седлал лошадь, и спросил:

— Как семья, Петр Семенович?

— Спасибо, Дмитрий Андреевич, ничего. А у вас как?

— И у меня тоже, в известной степени. Хотите, фото покажу?

Петька не хотел.

Фурман оказался еще хуже, чем Ёжиков, которого в марте отправили в Туркестан. Он все время

терся возле Чепая, воспитывал его. И Чепай какой-то стал... не то заигрывал с комиссаром, не то заискивал перед ним. Сколько раз уже было замечено — повторяет Чепай за Фурманом слово в слово. Услышит вечером — утром повторит, услышит утром — вечером перескажет и вроде как за свои мысли выдает.

Однако, чтобы не обострять, Петька согласился посмотреть на фотографию.

У Фурмана их цельная пачка оказалась. Вот это мама. Вот это невеста. Вот это сам Фрунзе. Вот это... а, нет, это не то. Вот это мы все дома, за чаем. Вот это мы...