Алексей Лосев – Критика платонизма у Аристотеля (страница 15)

Но мало и этого. Отбросим «отделение» и сосредоточимся на самом существе дела. Четность и нечетность имеет для Аристотеля исключительно арифметический характер. Это не имеет ничего общего с соответственными Платоновскими терминами. Здесь нечет – принцип формы и устойчивости, единичности; чет же тут – принцип становления, алогического ухода в беспредельность, бесформенной множественности. Применение этих принципов к идеальным числам не только вполне допустимо, но и совершенно необходимо, – конечно, совершенно не в Аристотелевском смысле.

Смешны также аргументы относительно Десятерицы. Ни Десятерица, ни числа, входящие в ее состав, совсем не есть арифметические числа. Это, с одной стороны, чистые основные категории разума (и бытия) вообще, с другой же, – это качественно-числовые символы, не имеющие никакого отношения ни к «человекам», ни к «лошадям».

3) С точки зрения Платоновских принципов не ясно, как понимать Единое и в чем его природа как принципа?

С одной стороны, раз всякое число имеет в себе несколько единиц, Единое должно быть раньше всякого другого числа.

С другой стороны, реальным ведь является эйдос, т.е. то целое, что появляется из сложения с материей; тогда раньше будет отдельное число, и Единое будет позже него.

Аристотель не знает, как это совместить. Он поясняет это примером с углами. Прямой угол по определению, т.е. по смыслу, – раньше острого, ибо последний именно от него и получает свое определение. Но по материи, вещественно, он позже острого, потому что острый меньше его и является его частью. По-видимому, говорит Аристотель, Единое есть у Платона принцип в обоих смыслах, т.е. и как материя (как острый угол для прямого) и как форма, смысл (прямой угол для острого). Но это невозможно. Можно тут говорить в известном смысле еще о потенциальном Едином. Но в действительности, энтелехийно ни Единое как материя, ни Единое как форма вовсе не суть единицы (1084b 2 – 23).

Причину всех этих нелепостей Аристотель видит в том, что платоники путают математику и обще-логические рассуждения.

С точки зрения чистой математики Единое, конечно, есть не что иное, как самая обыкновенная единица или точка, – материя для чисел.

С точки же зрения логики Единое превращается только в один из моментов сущего, который может иметь то одну, то другую характеристику (b 23 – 32).

В противоположность всему этому Аристотель выставляет категорическое требование: Единое есть просто единица, за которой следует не что иное, как двойка, в каком бы смысле мы ни брали единицу и двойку. У платоников же это вовсе не так. У них идут сначала идеальные числа, а потом уже арифметические, так что, получается, двойка существует у них раньше двух счетных, арифметических единиц (1084b 27 – 1085a 2).

Возражать против этого аргумента – значит повторять уже высказанные мысли. Я укажу только на то, что тут перед нами одно из центральных расхождений платонизма и аристотелизма вообще.

Дело в том, что и Единое, как и все прочее, имеет в платонизме чисто диалектический смысл. Как перво-принцип и перво-ипостась, он есть полное и абсолютное тождество во всем «одного» и «иного», та перво-сила, которая энергийно порождает из себя и всякое оформление и всякую бесформенность. Это гениально предначертано уже в рассуждениях Платона об Идее Блага в «Государстве». С диалектическими деталями это развито у Плотина. Для такого Единого, разумеется, не подойдет ни предикация формы, ни предикация «материи». Оно не есть «форма», ибо – «выше» всякого бытия и познания. Но оно не есть и материя, ибо оно есть всеобщий смысл и идея всего сущего и не-сущего, формы и материи. Оно есть абсолютное тождество и неразличимость формы и материи.

И этого, конечно, не понять Аристотелю. Для него Единое есть одна из обыкновенных несамостоятельных предикаций; и ему не свойственна никакая самостоятельная, субстанциальная и ипостасийная природа[8]. Он не может увидеть того перво-принципа, который в одной неразличимой точке сливает и «форму» и «материю» и энергийно порождает их из себя, будучи сам их полным преодолением и превосходством. Отсюда его и формально-логическая позиция в отношении платоновского принципа Единого. Понятным делается также и то, почему Аристотель недоумевает по поводу происхождения и последовательности отдельных чисел, по поводу, например, того, непосредственно ли за Единым следует двойка или нет (9, 1085a 3 – 7).

Бесполезно Платон стал бы ему доказывать, что Единое вовсе не есть число и единица и что самый вопрос о «следовании» двойки за таким Единым не имеет никакого смысла.

4) Аргументация по отдельным проблемам продолжается и в XIII 9. На очереди – вопрос о принципах геометрических построений.

· а) Чтобы получить эти последние, платоники, говорит Аристотель, не могут удовлетвориться одним Большим-и-Малым и пользуются различными его видами, – Длинным-и-Коротким, Широким-и-Узким, Глубоким-и-Ровным (1085a 7 – 15). Но ведь эти принципы различны. Значит, раздельны и самые построения, т.е. отрешены друг от друга. А если эти принципы совпадают, то поверхность станет линией, а тело – поверхностью. Следовательно, нелепость получается в обоих случаях (a 16 – 19).

– Тут Аристотель продолжает смешивать логическую и числовую точку зрения. Логически линия не есть поверхность, но геометрически и арифметически линия вполне совпадает с поверхностью и может даже измерять эту последнюю. Структурные моменты поверхности и тела – различны, но все они могут совпасть в одной общей и неделимой геометрической фигуре.

· b) Затруднения с геометрическими построениями аналогично затруднениям с числами. Платоники тут тоже хотят телесное конструировать из нетелесного (a 19 – 23).

· c) Затруднения с геометрическими построениями – то же, что и с идеями, говорит Аристотель. Как для идей недопустимо их отдельное от вещей существование, так и для геометрических построений – общее не отдельно от того, чего общим оно является (a 23 – 31).

Нельзя следовать также и за теми учениями, которые делают материю множественной. Если материя, откуда происходят геометрические фигуры, одна, то совпадают и эти последние; а если материй – много, то и геометрические построения друг другу диспаратны. Это – тот же аргумент, что и выше о различии видов материи (a 35 – b 4).

Слова Аристотеля тут мало вразумительны. То, что понятно, есть прямое повторение вышеприведенного аргумента (1085a 16 – 49).

5) Последний аргумент касается выведения чисел из Единого и Множества. «Множество» – одно из платонических названий второго, материального, принципа образования чисел (наряду с Неопределенной Двоицей, Большим-и-Малым и др.) По мнению Аристотеля, тут – те же трудности, что и в случае с Неопределенной Двоицей (1085b 4 – 7).

· a) От Платоновского учения о Неопределенной Двоице данная концепция отличается только тем, что там мыслится неопределенное множество, множество предицируемого вообще, тут же – данное, определенное множество; и двойка тут есть именно эта первая определенная множественность. Поэтому, как там не подходил ни один термин для характеристики взаимо-общения обоих принципов (смешение, соположность, слияние, происхождение и пр.), так не годится ни один из них и здесь (b 7 – 12).

· b) Далее непонятно, как же получается отсюда каждое отдельное число и единица. Просто Единым-в-себе, единица, конечно, не может быть. Просто Множеством она тоже не может быть, раз она есть нечто определенное и, следовательно, неделимое. Значит, она должна происходить из Единого и Множества. Но Множество тут не может быть ни просто Множеством, ибо отдельная единица именно не множественна, а едино, ни частью или моментом Множества, ибо момент в свою очередь или един или множествен, и апория, следовательно, остается. В результате, говоря о происхождении чисел из Единого и Множества, платоники уже оперируют числом, именно в понятии Множества, так как число и есть не что иное, как множество неделимых единиц (b 12 – 22).

– Тут обычная Аристотелевская ошибка – арифметическое и формально-числовое понимание принципа, который («Множество») в устах его автора является принципом чисто логическим и диалектическим.

· с) Множество может быть и предельным и беспредельным. Какое именно Множество объединяется с Единым, чтобы породить числа, – платоники не говорят. Неизвестен также характер этого «Множества» и в образовании геометрических величин. Допустим, что оно есть некое расстояние. Но это расстояние может быть только делимым, так как это не числа и не единицы просто, но именно геометрические величины. Значит, его нельзя объединить с точкой (являющейся здесь «формальным» принципом, наподобие «Единого» в числах), которая именно отличается тем, что она неделима (b 23 – 34).

Здесь – продолжение той же общей ошибки Аристотеля в отношении Платона.

Сравнивая изложенные нами 5 аргументов, содержащиеся в XIII 8, 1083b 29 – 9, 1085b 34, мы, действительно, убеждаемся, что это есть не что иное, как детализация более общей критики платонического учения о числах.

Во-первых, эта детализация касается принципа Единого (№ 3): доказывается противоречивость этого понятия, поскольку оно дано в платонизме и как «форма» и как «материя».