18. Энергия, сущность, миф, интеллигенция, софийность. Остается возможность смотреть на сущность с точки зрения софийности и энергии (226); интеллигентно-смысловые данности в нем (т.е. в мифе. – В.П.), энергиями которых он пронизывается и освещается (206); по смысловой энергии это тождественные вещи (т.е. сверх-умное мышление и перво-сущность. – В.П.) (104); энергия перво-сущности почиет на такой интеллигенции (104). Тут логос того момента в софийности, при помощи которого она делается энергией, т.е. выражается как соотнесенность и тождество со всем вне-сущностным и алогическим (222); сущность вмещает в себе все возможные смыслы в одной точке. Развертывая эту точку в ее самовыражении, в ее энергиях, мы получаем то одно, то другое энергийное излучение (227).
19. Энергийность и апофатизм человека. Мы чувствуем в нем (т.е. в живом человеке. – В.П.) этот скрытый и никогда не проявляемый до конца апофатический момент, который вечно оживляет этого человека, посылает из глубин его сущности наверх, на внешность, все новые и новые смысловые энергии (162).
1. Сущность получила художественное выражение, и логос этого выражения, этой энергии есть эстетика (222); логос выражения эйдоса есть эстетика (211); логос энергии, или эстетика (226). Такова эстетика – в данном случае (на примере метафоры. – В.П.), эстетика поэзии, или поэтика. Такова же и всякая иная эстетика (211). Логос выражения эйдоса есть предмет эстетики (210).
2. Музыкальная эстетика, трактующая о сплошном, алогическом становлении смысла, но так, что этот смысл оказывается чистым временем, т.е. в основе некоей модификацией числа, причем это алогическое становящееся число, или время, дается тут как выражаемое и как символ (220).
3. Эстетический строй речи; эстетическая природа имени (222).
Я
1. Я, индивидуальный субъект, могу иметь вне-индивидуальное, общее для всех, понимание данного предмета (81); я нахожусь в общении с вещью (193); я могу действовать так, как того требует сама сущность вещи (194). Ноэматическая энергема предполагает осмысленную раздельность субъекта, «я», и – предмета, предметной сущности (92); я энергийно осмыслен данной вещью (194). Только в мифе и начинаю знать другое как себя, и тогда мое слово – магично. Я знаю другое как себя и могу им управлять и пользоваться (168). Я могу, желая познать себя и видя себя ограниченным, выйти за пределы своей ограниченности и распространиться вдаль и вширь, по безбрежному океану моего инобытия; вместо созерцания определенных границ, я могу их полагать, и при этом – полагать неизменно и неустанно, сплошь, переходя в некое интеллигентное становление (119 – 120); я могу и должен установить пределы и своему собственному интеллигентному становлению, я сам для себя положил свои пределы, т.е. ввел определенность и ограниченность самого себя в пределы своей же собственной интеллигенции (120). Когда предметная сущность слова, или эйдос, смысл вещи, попадает в мой психический мир, я всячески переделываю и искажаю этот эйдос. Одни его моменты я вижу хорошо, другие – плохо (184). Если я говорю о вещах так, что неизвестно, как их переживает мое тело, – я строю не психологию, а нечто другое (190).
2. Я своими словами и наименованиями по факту различествую с именуемой вещью, но по смыслу, по имени, по энергии, смысловому образу, выражению, я, хоть в каком-нибудь одном мельчайшем пункте, но обязательно абсолютно тождествен с именуемой вещью. В этом залог моего общения с нею (186). Нельзя сказать об энергии, что она только во мне, именующем, или только в именуемой мною вещи (192); энергия сущности вещи активно оформила мое сознание (193). Теперь я осмысленно произношу слово «карандаш». Это значит, что карандашность как некий эйдос почила и на моем физико-физиолого-психологическом субъекте; я называю этот карандаш карандашом (186); мое животное самоощущение (190); вещь и мое слово о ней (185); мое слово о вещи (229).
3. Только в слове мы общаемся с людьми и природой (41). Если бы мы дошли до состояния чистой мысли, то для нас не было бы никакого объекта, кроме нас самих, для нас не было бы внешнего мира (101). Обыкновенно же мы лишь отчасти ощущаем и лишь отчасти мыслим. В мутном потоке наших ощущений блестят раздельно-оформленные крупинки мысли; и в нашей мысли зияют черные провалы мутных ощущений, пресекающих и убивающих мысль (125). Себя самих, воспринимающих, мы продолжаем ощущать, при восприятии внешних объектов, столь же слепо и нерасчлененно, как и в случае простого и чистого ощущения (96); отбросим нас, «мы» тут не при чем (107). Отказывая сущности в этом для себя бытии, мы постулируем необходимым образом субъективизм; сущность есть вообще, без нас и до нас (117). Под интеллигенцией мы понимаем познание, волю и чувство (151). Мы вывели наши принципы слова из анализа самого разума (181); мы различили (201 – 202); мы мыслим; мы (147).
4. «Мы» – это та сложная категория, до которой наше изложение еще не дошло, и в физической энергеме никакого «мы» или «я» нет (87).
1. Определение. Что значит явиться? Явиться значит быть чем-то, и чем-то самостоятельным, независимым от своих проявлений, и в частности, от явления кому-нибудь или чему-нибудь, а одновременно с этим – отличаться внутри себя так, что одна сторона оказывается более внутренней; другая же – более внешней, открывающейся, являющейся (110); нужно, чтобы сущность выражала себя в определенных целостных ликах эйдоса и их энергиях (ибо, если сущность будет оставаться неявляемой и запредельной, тогда не может проявиться и ее осмысливающее оформляющая деятельность, а если вещь хоть как-нибудь осмыслена и оформлена, это значит, что неявляемая сущность как-то себя проявила) (130).
2. Что является. Явленное бытие в его эйдосе (210); самоявленность жизни и бытия (129); явление сущности; сущность, явившаяся в полноте своих диалектических моментов (169); способ явленности сущности в имени (логос, эйдос, апофазис) (174); явленность апофатического икса; сущность явлена в имени как энергема имени (80); имя – сами предметы в их смысловой явленности (41); раздробленное и ослабленное явление сущности в меоне (169); проявление в бытии интеллигентно-смысловых данностей (205); вещь в своей явленной сущности (206). Вещь проявилась в своей энергийности (156); слово – сама вещь, но в аспекте ее уразуменной явленности (187); эйдос вещи есть то, чем вещь является нам (223); эйдосы мира и жизни, как они проявляются в природе, в психике, в истории (205). Ноэма слова здесь просто равна самой предметной сущности слова, – понятой, уразуменной и явленной (189); физическая энергема является себе как такая (87); мы отличили от чисто языковых явлений, связанных со стихией выражения, чисто логический момент (195). Всякий символ – есть языковое явление (114).
3. Кому и где является. Но сущность является не только себе, но и иному (184); физическая энергема является себе как такая (87). Я сам владею энергией данной вещи и могу употреблять ее уже независимо от самой сущности, энергийно мне явившейся (194); проявления вещи в разных местах и временах (198).
4. Способы и виды проявления. Способы явленности сущности в имени (логос, эйдос, апофазис) (174); эйдос вещи есть то, чем вещь является нам (223); эйдосы мира и жизни, как они проявлены в природе, в психике, в истории (205); глубинные возможности предмета, которые так или иначе, рано или поздно могут в нем проявиться (202). Бытие таит в себе различные виды проявленности (206). Слово – сама вещь, но в аспекте ее уразуменной явленности (187); без слова и имени нет вообще разумного бытия, разумного проявления бытия, разумной встречи с бытием (52). Миф есть конкретнейшее и реальнейшее явление сущего (202).
5. Степени проявленности смысла. Судьбы имени есть только разная степень проявленности и выраженности смысла (108); этим еще не исчерпывается вся диалектика полной энергийно-ономатической явленности сущности (110); сущность, явившаяся в полноте своих диалектических моментов (169). Максимально полное присутствие предметной сущности в инобытии есть ее максимально полное явление, выражение и воплощение (76). Цельный символический лик сущности четырехсоставен: полное явление символа дано в мифе, на фоне мифа выделяется категориальное единство его, на этом последнем – морфное качество, и, по удалении качества, остается схемная составленность целого из частей (163); сущность в своем инобытии вне себя, когда она – уже как полная и определенная осмысленность – целиком или частично проявляет себя вне себя (168). Феноменология – там, где предмет осмысливается независимо от своих частичных проявлений, где смысл предмета – самотождествен во всех своих проявлениях… Это и есть единственный метод феноменологии, отбросивши частичные проявления одного и того же, осознать и зафиксировать то именно, что во всех своих проявлениях одно и то же (199).
5. Раздробленное и ослабленное явление сущности в меоне (169).
6. Диалектика энергийно-ономатической явленности сущности. Диалектика полной энергийно-ономатической явленности сущности (110); все эти категории не вывели нас за пределы эйдоса, но, наоборот, удерживали нас в его недрах, в его границах; и если и могла идти речь о какой-нибудь явленности, то только о явленности одного элемента, или моментов эйдоса в отношении к другому… Тут можно утверждать полную явленность, так как каждая часть эйдоса как некоей цельности есть, несомненно, нечто внешнее в отношении к самой цельности. Тут каждую часть, чтобы воспринять ее именно как часть целого, мы должны брать в свете целого с примышлением целого; каждая часть, взятая сама по себе, помимо целого, есть нечто совершенно бессмысленное с точки зрения целого; мысля эту часть как внешнее выражение целого, данного везде в своих частях и в то же время нигде, так что оно – нечто более внутреннее и таинственное, чем части, и само не есть эти части, но только в них является, – мысля так, мы действительно мыслим нечто явленное, выраженное, явившееся, и тут перед нами ясная антитеза внутреннего и внешнего, хотя в то же время, – и это – диалектическая необходимость – также и полное тождество этого внутреннего и этого внешнего (111); как же можно было бы говорить о явленности всего эйдоса, уже не так, чтобы только отдельная его часть являлась другой части, или еще кому-нибудь, но так, чтобы весь эйдос целиком оказался бы явившимся, выразившимся? Для такого явления должна быть постулирована некая иноприродная ему среда, некое инобытие, где он мог проявиться. Ведь «части» и их сумма как раз и были тем инобытием, где выразилось и явилось целое внутри себя. Теперь, имея в виду явление эйдоса не внутри себя, но иному, инобытию, мы должны и требовать этого инобытия, которому или с точки зрения которого совершилось бы явление эйдоса (111 – 112); построяя диалектику явленной сущности, мы можем и не искать никакого нового инобытия, где эта сущность могла бы проявиться. Такое инобытие уже есть. Но чего же нам еще не хватает? У нас есть эйдос, – то, чтó именно намерено явиться, – и у нас есть инобытие, «материя», – то, где и в чем оно намерено явиться (112); для фиксации полной явленной сущности мы должны в инобытии узнать тот самый эйдос, о явлении которого идет речь. Мы должны отождествить эйдос инобытийствующий с эйдосом первоначальным. Как только это совершилось, – эйдос внутренний уже явился в эйдосе внешнем. Если они – не различны между собою, – как можно говорить, что один эйдос явился в виде другого? Если они не тождественны, – как можно говорить, что в явлении присутствует тот же эйдос?.. Итак, эйдос явленный и выраженный – тот же, что и неявленный, и – отличен от него. Неявленный покоится в глубине явленного и – непрестанно движется, являя его разные стороны (112).
