Алексей Лосев – Античная литература (страница 53)

Создавая свою теорию стиля, Аристотель дает теорию того, что мы теперь называем чисто классическим стилем. Этот стиль — ясный, исключающий холодность, нехаотический, в меру сжатый, в меру длительный, соответствующий действительности (характерам, возрасту, полу, национальности), в меру патетический, общедоступный.

Этот стиль присущ и поэзии, и ораторской речи, и вообще всем произведениям искусства. Вполне понятно, почему Аристотель так занят теорией стиля в области риторических проблем.

Аристотель занимается в «Поэтике» и «Риторике» особого рода действительностью, которая не ограничена раз навсегда установленными фактами, а вечно колеблется между «да» и «нет». Он прекрасно прочувствовал природу художественного произведения с заложенными в нем бесконечными возможностями и своей особой логикой, основанной на поэтическом, риторическом и диалектическом видении бытия. Без понимания этой концепции Аристотеля нечего и думать хотя бы отчасти прикоснуться к риторике Аристотеля как к науке о художественно и эстетически понятном слове во всем многообразии его воздействия на жизнь.

г) Значение Аристотеля как литературного критика.

Аристотель удивляет нас своим глубоким и разносторонним знанием всех греческих литературных деятелей, которые существовали до него. Не говоря уже о крупных именах, Аристотель привлекает труднообозримое множество малоизвестных, о которых иной раз нам даже сложно судить, были ли они в свое время мелкими или крупными авторами. Приходится только поражаться, как при своем огромном философском аналитическом аппарате, при глубочайшей влюбленности в разыскание мельчайших деталей философско-эстетического мышления Аристотель находил время и силы для столь глубокого и систематического изучения всех предшествующих ему греческих писателей и как он умел подмечать у них разного рода острейшие, тончайшие и любопытнейшие подробности. Эстетику Аристотеля, например, можно было бы написать только на основании его литературно-критических суждений. Поскольку литературная критика не есть ни теория литературы, ни ее история, Аристотель давал себе безграничную волю в своих эстетических оценках тех или других писателей. Но есть одно имя, которое в этом отношении несравнимо ни с какими другими именами из греческой литературы. Это имя Гомера. Трудно найти эстетика и литературного критика, который в такой же мере глубоко был связан внутренними узами с тем или другим писателем, как был связан Аристотель с Гомером. Он цитирует, комментирует Гомера, пользуется его бесконечными поэтическими образами и даже его языком.

Само собой разумеется, что такой великий литературно-критический и эстетический талант, как Аристотель, понимал Гомера не как-нибудь односторонне, узко, применительно только к своим отдельным концепциям или только в ученом, исследовательском или школьном плане. Аристотель видел в творчестве Гомера наличие самых различных стилей и жанров, включая даже драму. Гомер для него и по существу драматичен. Хотя Аристотель прекрасно понимал, что эпические длинноты и широты неприменимы в хорошей драме, тем не менее самого Гомера и само эпическое творчество времен архаики Аристотель понимал драматически. Мало того, Гомер для Аристотеля является еще и трагическим писателем. Словом, все ценное, что Аристотель находил в греческой поэзии, он приписывал Гомеру и почти всегда — с большим знанием и вкусом.

Для Аристотеля в драме характерны весьма упорные и субъективные оценки, которых он придерживался всю жизнь. Так, к Эсхилу и Софоклу он относится несомненно с почтением, но они для него слишком холодны и абстрактны: Эсхил в большей степени, Софокл — в меньшей. Приводить примеры из Софокла для своих литературных концепций — это, вообще говоря, было для Аристотеля любимым делом. Однако ни Эсхил, ни Софокл не могли заменить ему Еврипида и Агафона.

Почему же эстетические принципы Аристотеля так близки к Еврипиду и Агафону? Это — огромная проблема, для разрешения которой существует множество разных материалов. Однако ясно, что Аристотелю близки еврипидовская патетика, еврипидовский весьма напряженный субъективизм, острое проникновение через хаос жизни в ее глубочайшие внутренние закономерности, философское знание человеческих эмоциональных глубин, свободомыслие и демифологизация литературных сюжетов, огромное внимание к мыслительной изворотливости и риторическая влюбленность в эмоционально насыщенную словесность. Творчество Еврипида в сознании Аристотеля неразличимо сливается с творчеством Гомера, так что эпически развитая драма новейшего субъективизма и драматически, трагически развитая стихия древнего эпоса соединялись в эстетике Аристотеля в единое целое.

Несомненен интерес Аристотеля также к другим трагикам, знакомство с творчеством которых очень много дает для понимания аристотелевской эстетики. Правда, художественный блеск трагедий Еврипида и Агафона настолько привлекал Аристотеля, что он не мог быть к ним так объективен, как этого требовало дело. Но и здесь поражают бесконечная эрудиция, риторическое и диалектическое использование творчества виднейших трагиков и глубокая его оценка.

Вместе с тем он довольно холодно относится к многовековой греческой лирике. Аристотель, конечно, прекрасно знал ее и часто цитировал, но душа его была полна эпического драматизма или драматического эпоса, где для лирики оставалось уже мало места. Столь великие имена, как Пиндар, появляются на страницах сочинений Аристотеля редко и не с очень большим эстетическим содержанием. Другого хорового лирика, Стесихора, Аристотель использует по преимуществу как автора басен. О Вакхилиде же, этом третьем великом хоровом лирике древней Греции, у Аристотеля нет ни одного слова.

Изучение аристотелевских оценок всей греческой литературы, особенно Гомера и трагедии, а в трагедии особенно Еврипида и Агафона, свидетельствует о том, что Аристотель был очень далек от простой и наивной абсолютизации своих философских убеждений.

Аристотель как деятель поздней классики был свидетелем развала классического полиса и уже готов был встать на точку зрения нового, именно эллинистического общества. Но его бесконечные связи с классикой раннего и зрелого периода помешали ему стать философом и эстетиком эллинизма и только привели его к безысходным противоречиям, к бегству от прославляемой им классической демократии, к страху подвергнуться участи Сократа. Так, великому мыслителю древности пришлось спрятаться на острове Эвбее, где он вскоре умер, страдая мучительнейшими противоречиями времени, еще не покончившего с погибающим классическим полисом, но пока еще не способного превратиться в огррмную военно-монархическую организацию наступающего эллинизма.

XVII. ЭЛЛИНИЗМ

1. Общий характер эпохи.

Классический период греческой литературы кончается вместе с развалом рабовладельческого полиса, то есть в IV в. до н.э. Далее начинается послеклассический период, который иначе называется эллинизмом. Основной характер этой эпохи весьма труден для точной формулировки. В первую очередь необходимо было бы установить социально-экономические условия данной эпохи. Но они-то как раз и вызывают у историков разного рода колебания и сомнения.

Достоверным фактором из этой области является зарождение и развитие крупного рабовладения, пришедшего на смену тому мелкому простому и непосредственному рабовладению, которое наблюдается в полисе классического периода. В связи с развитием производительных сил в рабовладельческом обществе все больше и больше нарастает необходимость приобретения новых рабов, а для этого оказывалось необходимым ведение захватнических войн. Уже в период классики Афины приобретали такую гегемонию, которая резко выделяла их на фоне общегреческой полисной жизни. Эта гегемония пала после Пелопоннесской войны. В течение IV в. до н.э. окончательно выясняется невозможность мелкого и непосредственного рабовладения и связанного с ним маленького и самостоятельного классического полиса. Нужны были огромные территории, и наступило время эксплуатации огромного количества рабов. В конце концов это вылилось в знаменитые походы Александра Македонского, сумевшего во второй половине IV в. завоевать почти весь тогдашний культурный мир. Его монархия, правда, распалась тотчас же после его смерти. Но она распалась на огромные военно-монархические организации, которые с тех пор остались уже до самого конца античного мира. Крупное рабовладение потребовало такой же крупной военно-монархической организации, без которой оно вообще не могло бы существовать.

Крупное рабовладение становилось также и крупным землевладением. А так как это последнее требовало необычайного расширения территории, то практически это приводило к завоеванию восточных стран, к очень глубокому взаимодействию греческой и восточной культуры и, следовательно, к разного рода новым формам социально-культурной жизни, куда входили как элементы прежнего классического полиса, так и элементы восточной деспотии. Это взаимодействие породило появление новой формы труда, когда оказывалось более выгодным не ходить по пятам за рабом, как за домашним животным, но частично его освободить, посадив на определенный участок земли и потребовав от него самостоятельной обработки этого участка с оплатой его господину натурой. В эпоху эллинизма возникла даже практика прямого отпуска рабов на волю. Новый социально-экономический базис сказался также во всем культурном облике эллинизма.