Алексей Кузьмищев – Смена кода: Песня потока (страница 2)
Вздыбленный, пузырящийся линолеум. Блестящие, неестественно круглые лужи. Осыпавшаяся с потолка штукатурка, лежавшая на полу мелкой горькой пылью. Сломанная гитара — её жалкий, отломанный от деки гриф — почему-то ранила взгляд сильнее, чем зловещие трещины на потолке.
Магия ушла. Остался лишь обычный, банальный и от этого ещё более нелепый потоп.
Макси тихо, почти беззвучно присвистнула. Не удивлённо. Оценочно. Как мастер, видящий масштаб предстоящего ремонта.
— Серёга, — бросила она через плечо в подъездную темноту, пахнущую сыростью и старым деревом. Не повышая голоса, но так, что слово прозвучало чётким сигналом. — Похоже, тут прорыв. И не водопроводный.
Из-за её спины, из сумрака лестничной клетки, в узкий дверной проём протиснулся мужчина. Высокий, широкоплечий, в поношенной, но добротной кожаной куртке. Его лицо — доброе, с лёгкой привычной усталостью у глаз — вмиг стало серьёзным и собранным.
Одним взглядом, опытным и спокойным, он окинул последствия «плача». Кивнул, будто ставил галочку в невидимом, давно заученном списке действий.
— Да уж, — пробормотал он больше для себя. Голос был низким, бархатистым, успокаивающе-обыденным, как звук старого радиоприёмника. — Ничего, жить можно. Несущие стены целы, соседи, гляжу, не бегут с воплями. Главное, что источник цел и на месте.
Он посмотрел на Олю. В его взгляде не было ни ужаса, ни болезненного любопытства — только тихое, твёрдое «держись, мы поможем», которое ощущалось почти физически.
Макси повернулась обратно к Оле. Полностью. Теперь Оля видела её всю: подтянутую, собранную, как пружина. В чёрных практичных штанах из плотной ткани и такой же чёрной облегающей водолазке. Без единого украшения. Без намёка на мягкость.
Её серо-голубые глаза, цвета зимнего моря под низким небом, были абсолютно спокойны. Их взгляд неотрывно, почти тяжело, лежал на Оле. В них не было растерянности. Там стоял лёд концентрации.
— Я — Макси, — сказала она, отчеканивая каждый слог. Чётко. Ясно. Без полутонов и сантиментов. — Это Серёга. Теперь ты. Рассказывай, что случилось. С самого начала. Без паники. Просто факты.
Что-то в этом тоне — не приказном, а констатирующем, лишённом всякой дрожи и неуверенности — прорезало клубящийся в голове Оли густой липкий туман. Оно было твёрдым, как скала под ногами тонущего.
Слова пошли сами, вырываясь наружу рваными, путаными ручьями.
— Я… Оля. То есть была Олей… — её голос звучал хрипло, неузнаваемо, будто его продрали ржавым гвоздем сквозь ватное одеяло. — Я проснулась… такой. И внутри… внутри всё было пусто и гулко, как в пещере после обвала. Так грустно. Будто кто-то вынул всю душу, всё светлое и оставил только пустоту. Давящую тишину. И я плакала. Просто сидела и плакала, а слёзы… они текли и текли, ручьями, будто во мне прорвало плотину, которую я и не знала… И с потолка… с потолка полился дождь. Прямо в комнате. Капли из воздуха… из самой пустоты…
Она замолчала, переводя дух. Глаза её блуждали по комнате, снова проживая каждый миг тихого ужаса.
— А потом… в центре, там, где лужи… воздух затрепетал и заплакал светом. Он был… он был таким красивым. Тёплым. Он меня звал. Там был голос… не словами, а… шёпотом корней, пением ветра в высоких кронах… И музыка… из самой земли, из камней… И деревья… не наши… светящиеся изнутри…
Она замолчала, иссякла, снова глотая горячий солёный ком в горле.
Макси слушала, не двигаясь, не моргая. Лишь при словах «голос» и «музыка» её веки дрогнули. В глубине ледяных зрачков пробежала быстрая тень — мгновенное, как удар ножом, воспоминание. Больное. Личное.
Внутри неё что-то дёрнулось — холодный укол ярости. К ним. К себе.
Она сделала шаг вперёд. Наклонилась так близко… В глубине её ледяных глаз на долю секунды проступила такая бездна застарелой боли, что Оля инстинктивно сжалась.
И только потом прозвучал шёпот. Настолько тихий и холодный, что Оля скорее прочитала его по губам, чем услышала:
— «+150 к популярности»?
Фраза прозвучала не как вопрос. Как пароль. Как кодовое слово из кошмара, который они разделяли на двоих.
В глазах Макси, в сантиметре от её собственных, Оля увидела не любопытство. А жестокое узнавание. И что-то ещё — предостерегающий, почти панический огонёк: «Молчи. Если знаешь — молчи всегда. Это не наша тайна. Это наша общая мина».
Воздух вырвался из Оли со звуком, похожим на короткий надорванный всхлип. Она отшатнулась, будто от внезапной пощёчины. Глаза её, и без того огромные от потрясения, расширились до предела, наполнились чистым, немым, животным ужасом.
Откуда? Как она может знать? Эти слова, этот дурацкий, отчаянный, стыдный шёпот в темноте собственной души… Он был ключом. Роковым. Потайным.
И его знали. Значит, знали всё.
— Да… — выдохнула она. Это было похоже на капитуляцию. На сдачу самого потаённого рубежа. — Я… я так подумала. Когда было совсем невыносимо. Будто… будто кто-то подсказал.
Макси не кивнула. Её лицо осталось каменным. Но пальцы, лежавшие на собственном предплечье, на мгновение сжались так, что побелели суставы.
Она отстранилась на сантиметр. Следующий шёпот был ещё тише, ещё опаснее, будто они замышляли убийство:
— Это — твой главный секрет. Твой личный ад. Даже ему, — микроскопическое движение глазами в сторону Сергея, — никогда. Это не защитит. Это привлечёт их. Поняла?
Оля, онемев, кивнула. Страх сменился другим чувством — леденящей, странной солидарностью. Их связала не только магия. Их связала одна и та же стыдная, отчаянная слабость, превращённая кем-то в оружие.
— Тогда с именем разберись, — сказала она вслух. Голос снова стал ровным, безличным, как голос навигатора. — Оля, не-Оля — как хочешь. Пока не определишься, можешь вообще без имени. Это не главное сейчас.
Она обернулась к другу.
— Серёж, надо её одеть. Мокрое снять. Терморегуляция в первые часы скачет, как сумасшедшая. У меня с ней рост и фигура один в один. В моей квартире на соседней улице есть старые вещи, свободные — джинсы, худи, носки толстые, шерстяные… Подойдут.
Серёга, до этого молча наблюдавший, скрестил руки на груди. В его позе, в мягком, но недвусмысленном качании головы читался твёрдый, привычный укор.
— Нет, Макси, — сказал он тихо, но так, что каждое слово легло гирькой на незримые весы здравого смысла. — Никаких «подойдут». Ты принесёшь всё сама. А то пока я буду туда-сюда кататься, этот твой портал-рецидивист вернётся. Вы обе в него шагнёте навстречу закату и утонете в этой своей эльфийской ностальгии, слюнявой и прекрасной. А потом будете жалеть. Всю свою недолгую и, я уверен, очень строевую эльфийскую жизнь. Я тут останусь. Страховать. Наблюдать. Чай, может, предложить.
Он посмотрел на неё. В его глазах, тёплых и умных, стояло простое, непреложное «нет», против которого её инструкции были бессильны.
Макси задержала на нём взгляд, будто просчитывая риски. Потом резко, почти раздражённо махнула рукой.
— Ладно.
Она снова повернулась к Оле. Голос стал ещё жёстче, превратившись в голый, отлитый из стали свод правил выживания.
— Ты. Слушай. Правило первое: не трогай воду. Даже если она тебя зовёт, шепчет, поёт. Второе: не думай о светящихся деревьях, о пении ветра. Это не воспоминания. Это магнит, и он тянет не душу, а саму реальность вокруг тебя. Третье: не плачь. Слёзы — не просто вода. Это ключ, который ты сама поворачиваешь. Четвёртое: Старайся дышать ровно. Глубокие вздохи, рыдания — это тоже выброс. Держи дыхание под контролем, как пульс. Всё, что чувствуешь — не просто чувство. Это топливо. Серёга с тобой. Я через двадцать минут.
Она на мгновение сжала пальцы в кулак так, что побелели костяшки, а затем разжала, словно стряхивая невидимую воду. И только после этого развернулась и вышла. А по коже Оли от её голоса пробежал иней. Мокрая сорочка вдруг показалась не просто холодной, а чужой ледяной чешуёй, примёрзшей к телу.
Она развернулась и вышла в подъезд. Не оглядываясь. Не сказав «держись».
Через секунду донеслись быстрые, чёткие, ритмичные шаги — не бег, а экономичный быстрый шаг профессионала. Они затихли, растворившись в гуле лестничной клетки.
В квартире воцарилась тишина нового качества. Не прежняя, давящая, предгрозовая. Напряжённая, выжидательная, как пауза между вздохами. Её нарушало лишь монотонное, назойливое
Серёга осторожно, широко переступил через лужу у порога, как через ручей, и прикрыл дверь. Щёлкнул замок. Звук был удивительно обыденным, домашним, и от этого стало чуть легче.
— Не обращай внимания, — сказал он. Его голос, мягкий и тёплый, как плед, стал первым по-настоящему человеческим, неидеальным якорем в этом ледяном хаосе. — Она всегда такая. Вид, что всё под контролем — её броня. Ей так легче дышать. Меня, кстати, Сергей зовут. Можно Серёга. Все так зовут.
Оля молча кивнула. Слова, все до единого, застряли где-то глубоко в горле, запутавшись в коме страха и непонимания. Она обхватила себя за плечи. Пальцы впились в мокрую холодную ткань сорочки.
И из самой глубины, из подкожья, подступила дрожь. Тихая, предательская волна, несущая с собой всю сокрушительную мощь недавнего ужаса, которую до этого сдерживал только шок.