Алексей Кузьмищев – Кот мельника (страница 4)
Все замерли. Жены братьев с хищными улыбками, дети, переставшие бегать. Даже Отто с интересом посмотрел на брата. Это была не просьба. Это была ловушка. Публичное унижение. Стресс-тест на бесполезность.
Томас побледнел еще больше. Губы его плотно сжались. Я увидел, как его кулаки разжимаются и сжимаются – короткая, яростная вспышка, тут же задавленная годами привычкой подчиняться. Он медленно поставил Книгу на стол и пошел к жерновам. Его движения были неуверенными, будто он шел по льду.
Он потянул рычаг сброса, попытался провернуть маховик. Каменные глыбы не дрогнули. Он налег всем весом, лицо покраснело от усилия, жилы на шее надулись. Тишина. Жернова были мертвы. Без Хартмута, без его тихой магии настройки, они были просто тоннами бесполезного камня. Окончательное доказательство.
В зале раздался сдавленный смешок Отто. Карл усмехнулся широко и победно.
– Вот и все. Бесполезная развалюха. И бесполезный брат. – Он широким жестом обвел грязную комнату с холодным очагом. – Забирай свое наследство, «любимчик». Мельница – твоя. Со всеми ее… богатствами.
Отто хихикнул.
– И кот, – добавил он, кивнув в мою сторону. – Чтоб не скучно было. Может, мышей тебе наловит, раз хлеба не будет.
Жены захихикали. Дети закричали: «Смотри, киска! Дай поймать!»
Томас взглянул на меня. В его глазах не было ни злобы, ни интереса. Только пустота, смешанная со стыдом, который пожирал его изнутри. Он видел в мне последний, живой символ своего поражения. Еще одно бесполезное, голодное бремя. Его взгляд говорил: «Прости. Мне и за себя нечем платить».
– Спасибо, – тихо сказал он, и это слово прозвучало как приговор самому себе. Как признание вины в собственной несостоятельности.
Холодный очаг
Похороны были быстрыми и циничными. Братья, нехотя, выкопали яму на краю рощи за мельницей. Завернули Хартмута в ту же простыню, на которой он лежал, и сбросили в землю, даже не сказав слов. Томас стоял в стороне, не плача, просто глядя в пустоту. Его лицо было каменным, но я видел, как дрожит его нижняя губа, как он кусает ее изнутри, чтобы не выдать ничего. Когда яма была закопана, Карл хлопнул его по плечу, едва не сбив с ног.
– Ну, мы поехали. Много дел.
Они ушли так же шумно, как и пришли. Забрали лошадь, телегу, мешки, инструменты, котелок, одеяло, запасы еды. Оставили голые стены, холодный очаг, свежую могилу за окном и нас двоих. Очистили систему от всех полезных ресурсов.
Грохот телег затих. Наступила тишина. Но теперь это была тишина иного рода. Не священная тишина смерти Хранителя, а гнетущая, унизительная тишина опустошения. Тишина, в которой эхом отдавались слова «бесполезный», «развалюха», «даром никому не нужна».
Томас не двигался. Он стоял посреди комнаты, потом его плечи дрогнули. Он не заплакал. Он издал короткий, надрывный звук, похожий на стон затравленного зверя, и опустился на пол, прислонившись спиной к холодному камню очага. Его взгляд упал на Книгу, лежащую на столе – наследие отца, которое он не мог прочесть, ключ к тайне, которую не мог понять. И к мельнице, которую не мог запустить.
«Прости, отец, – прошептал он в тишину, голос сорвавшийся на хрип. – Я не смог. Они… они были правы. Я ничего не стою».
Это была не констатация. Это было самоубийство души, произнесенное вслух.
Я слез с лестницы и начал свою работу.
Затем я приволок старую, относительно чистую тряпку – фартук Хартмута. Подсунул ему под бок.
Я запрыгнул ему на колени, свернулся клубком и запустил мотор на полную мощность. Вибрация должна была пройти сквозь оцепенение.
В отчаянии я начал громко, требовательно мяукать у пустой миски, тыкаться мордой в его безвольную руку.
Я сел в двух шагах от него, наблюдая. Он был не статичен. Иногда его нога дергалась в короткой судороге подавленной ярости. Иногда он глухо кашлял, и в кашле слышалось рычание. Он не просто сидел. Он горел изнутри – стыд и злость тлели в нем, но не находили выхода, кроме как выжигать последние остатки воли. Он пытался что-то сделать – встать, подойти к окну, – но после двух шагов останавливался, будто упирался в невидимую стену собственной никчемности, и снова опускался на пол.
Он не сдался. Он капитулировал. Принял приговор как справедливый.
А я оставался один. Снова. В холодном очаге опустевшего сердца мира. С секретом, который мог стоить мне жизни, с амулетом в тайнике и книгой загадок, которую не мог прочесть ни я, ни тот, кто держал ее в бессильных руках.
Я посмотрел на его грубые, беспомощные руки. И подумал о сапогах. О маленьких, крепких сапогах. Это была безумная мысль. Последняя надежда в мире, где все надежды, казалось, были похоронены в неглубокой могиле за окном. Хак для сломанной системы. Но для него нужен был доступ к терминалу. Нужно было нарушить главное правило… Придется запускать рискованный код.
Глава 4: Голос в Тишине
Тишина после ухода братьев затянулась, как гнилая рана. Она не заживала, а лишь глубже въедалась в стены мельницы, в кожу, в кости. Система впала в состояние полного зависания, не отвечала на внешние стимулы.
Томас не сдвинулся с места у очага. Он сидел, поджав колени, и смотрел в одну точку – на замочную скважину двери, за которой лежал его отец. Он не плакал. Не роптал. Он просто… остановился. Дыхание его было поверхностным, почти незаметным. Он превратился в статую скорби, высеченную из самого отчаяния. Человек-процесс, завершивший работу с кодом ошибки «Бесполезность».
Я пытался. Боги, как я пытался. Запускал все стандартные протоколы.
Сначала – практично. Я притащил и положил к его ногам жирного, только что пойманного в амбаре пасюка. Добыча была тяжелой, я тащил ее, зажав в зубах, чувствуя, как теплая кровь сочится на подбородок. Я положил мышь аккуратно, почти торжественно. Ввод данных:
Томас взглянул на тушку. Его лицо исказилось не голодом, а глубочайшим отвращением. Он слабо махнул рукой, отшвырнув мышь в угол. Жест был не злым, а бессильным. Как будто он отгонял не пищу, а саму навязчивую идею продолжения.
Потом – тепло. Вечера становились холодными. Я запрыгнул к нему на колени, свернулся клубком и запустил мотор на полную мощность. Мое мурлыканье, такое громкое и вибрирующее, что, казалось, должно было расшевелить камни, заполнило комнату. Я терся головой о его неподвижную руку, тыкался влажным носом в ладонь.
Он не оттолкнул меня. Но и не приласкал. Его рука лежала на моей спине мертвым грузом. Он смотрел сквозь меня, сквозь стены, в какой-то внутренний ад, куда мне не было доступа. Мое кошачье обаяние, срабатывавшее даже на угрюмого Хартмута, разбилось о ледяную стену его апатии.
На третий день я понял масштаб катастрофы. Он не просто горевал. Он принял решение. Решение умереть. Здесь, в этой конуре, в тени отцовского наследия, которое стало его могильным камнем. Это была тихая, пассивная суицидальность. Он не перережет себе вены. Он просто перестанет есть, пить, двигаться. И тихо угаснет, как уголь в холодном очаге. Запущен скрипт самоуничтожения.
А я умру рядом. От голода. Или, когда он ослабеет окончательно, меня съедят крысы. Или придут бродяги. Или просто холод. Сопутствующее повреждение системы. Каскадный сбой.
Мысль вызвала во мне не страх, а яростное, белое негодование. Нет. Нет, черт возьми! Не так. Я не для того выживал в переулках, не для того Хартмут вытащил меня с того света, чтобы сдохнуть здесь, в этой пыльной норе, из-за чужого сломленного софта!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.