Алексей Курилко – Долгая дорога в Ад (страница 10)
По одному городу мы уже могли судить об империи. И нам стало не по себе. Большинство из нас пришли к неутешительному выводу: чтобы завоевать империю, понадобится целая армия… Нас было слишком мало.
Нынешние историки считают, что в этом городе против испанцев готовился заговор, имеющий своей целью поголовное истребление конкистадоров и индейцев-союзников. Но это не так. Всё было с точностью до наоборот. Это Кортес решил обезглавить верхушку города, уничтожив всю аристократию Чолулы. Для чего? Да просто так. Чтобы не было пути назад. И чтобы продемонстрировать всем ацтекам нашу силу. Чтобы внушить им чувство ужаса перед нами. Ну и, конечно, чтобы ограбить город.
План был прост. Настолько же прост, насколько и дерзок. К нам в лагерь были приглашены все важные сановники города, якобы на празднованье дня рождения Кортеса. Они пришли. По сигналу мы бросились на них и умертвили всех до единого. Однако вопли несчастных подняли на ноги весь город.
Жители Чолулы окружили наш лагерь и с оружием в руках бросились на нас. Мы были готовы к такому повороту событий. Залпы из пушек и аркебуз не только умерили их воинственный пыл, но и обратили их в паническое бегство. Следом за бегущими помчалась наша конница…
Туземцы боялись лошадей, боялись огнестрельного оружия, но численное преимущество было на их стороне, и это, по сути, уравнивало наши силы. Ха! Но они верили, что мы боги или полубоги, а мы даже за людей их не считали…
Всю ночь мы грабили дома и храмы, сжигая то, что не могли унести, и убивая любого, кто осмеливался оказать хотя бы малейшее сопротивление. Наши союзники – несколько тысяч индейцев – усердствовали в убийствах и разрушениях не меньше, а то и больше нашего. Резня и грабёж продолжались всю ночь. К утру всё было кончено: от города почти ничего не осталось – одни только руины и пепелища. Стотысячное население города было уничтожено более чем на треть. За одну ночь.
Лично я угробил всего лишь человек сорок. Такое малое число объясняется тем, что я убивал исключительно тех, кто пытался убить меня. Я говорю это вовсе не для того, чтобы как-то оправдать себя. Ни в коем случае. В своей жизни я убил массу народа. И половина из них не сделала мне ничего плохого. Но в эту ночь – я это отчётливо помню – я никого убивать не хотел. Я совершал это помимо воли. Рефлекторно. К примеру, кто-то вставал у меня на пути, пытался ткнуть в меня копьём; я отклонялся в сторону и наносил ответный удар. Чисто машинально. Не задумываясь о том, что делаю… Всё оттого, что голова была занята другим. Да, да, мой друг, совсем другим..
Запись 010
- Чем именно?
- У меня кончился коньяк.
- Что?
- Коньяк. Допил. Хороший коньяк. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. Мысль простая. Очевидная. С простотой не поспоришь. Я вот недавно прочёл у одного… э…(назвать такого писателем язык не поворачивается) литератора: «После купели они целовались, пока губы не высохли. Потому что всё мокрое высыхает». Я так смеялся. Мысль простая. Очевидная. Автор, вероятно, сам к ней пришёл. И поспешил поделиться этой, казалось бы, простой мыслью, но с которой не поспоришь. Видимо, именно этим она его и покорила.
- Кто покорила?
- Мысль. Автора. Покорила. А у вас точно нет ничего из спиртного?
- Вам мало бутылки коньяка?
- Ну, откровенно говоря, да.
- Увы, в моём доме нет ни капли алкоголя. Я же вам сказал…
- Мало ли… Может, вы солгали…
- Я не имею привычки лгать.
- Ой, не врите мне! Вы журналист. Для вас ложь - как для повара приправа. Блюдо можно приготовить и без неё, но будет пресно и не столь вкусно. К тому же вы… человек. А человек всегда врёт, хотя бы в мелочах. Врёт даже тогда, когда изредка говорит правду. Хотя бы потому что правды нет. Как таковой.
- Вы тоже постоянно врёте?
- Уже нет. Мёртвые не лгут, верно? А я давно ни жив, ни мёртв. Я по ту сторону жизни и смерти.
- Так что же с вами произошло в ту ночь, когда вы не хотели никого убивать и лишили жизни всего каких-нибудь сорок человек?
- Полностью игнорируя ироничный тон вашего голоса, отвечаю на поставленный вопрос. Прозрение!
- Презрение?
- Да нет же! Прозрение!
- А-а.
- Вот что случилось, именно прозрение! Именно. И даже не ночью, а накануне вечером. Я вдруг подумал: вот я живу, и живу уже довольно долго, но живу ли я на самом деле? И если да, то зачем?
- Вы задумались о смысле жизни?
- Да не в смысле дело! Попытайтесь понять моё положение. К тому времени мне было уже более полутора тысяч лет. Я испробовал в жизни всё возможное, а если не всё, то очень многое. Меня ничто не увлекало, не грело, не радовало… Я не имел никакой цели, ни к чему не стремился… Мне незачем и не для кого было жить, но умереть я не мог. Я почувствовал себя в западне. Мне наскучила и опротивела жизнь, а бессмертие лишало меня не только бесценного права умереть, оно лишало меня возможности хотя бы скрашивать жизнь одной только мыслью о смерти. Подобно царю Мидасу, превращавшему в золото всё, к чему он прикасался, чей дар не облегчил ему жизнь, а напротив – обратил жизнь в сущий ад, я не только не ощущал выгоды моего положения, я начал по-настоящему тяготиться дарованным мне бессмертием и неуязвимостью. Я впал в депрессию.
- Но зачем было задаваться неприятными вопросами? Почему нельзя было просто наслаждаться жизнью?
- Нельзя наслаждаться тем, чего у тебя вдоволь! Тем, чего у тебя полно и даже больше! Я, так мне казалось, многое перепробовал, многое испытал. Мне надоела жизнь. Я уже не ощущал страха, а ведь без определённой доли страха жизнь не столь интересна. Это всё равно что играть в карты не на деньги – нет азарта. Тогда, спрашивается, зачем? Итак, страха не было; друзей, с которыми я бы мог говорить откровенно, не было; родных не было; привязанностей и цели не было – в чём интерес?
- Начинаю понимать.
- Какое-то время спустя наша маленькая армия двинулась к Теночтитлану.
- Это столица ацтекской империи? Потрясающий, наверное, был город?
- Не знаю. Мне так и не довелось его увидеть. Виной тому был несчастный случай. Мы поднялись высоко в горы. Проводники вели нас по узким тропам. Идти было тяжело. Разрежённый воздух, холод, высота… Всем было жутко. От нехватки кислорода кружилась голова. А ещё я был крайне рассеян из-за одолевавших меня мыслей. Короче говоря, я сорвался вниз да, на чужую беду, потянул с собой товарища. Мы полетели в пропасть, а товарищ – Родриго Валенси по прозвищу Хриплый – не оправдав до конца своего прозвища, орал так истошно и тонко, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки. Правда, он сразу же обогнал меня в падении, но зато его отстающий вопль нёсся за ним, трепеща и волнуясь, как знамя на ветру, прямо передо мной. Слава богам, мучения и ужас Родриго продлились недолго, а равно и моя досада. Гибель избавила нас от всего неприятного.
- Вы случайно стихами не баловались?
- Чего я только не делал в жизни. Стихи тоже писал когда-то, было. Но стихи у меня выходили слабыми. В отличие от меня, им не грозила вечность. Они ушли в небытие, так никого и не впечатлив. А что?
- Порой вы изъясняетесь, как плохой поэт.
- Не бывает плохих поэтов. Плохой поэт – не поэт вовсе.
- А плохие стихи бывают?
- О, этого дерьма полно. К сожалению. Кстати. Была б моя воля, я б за плохие стихи наказывал. Или хотя бы штрафовал. То же самое делал бы и с писателями за плохие книги. Чтобы больше работали над качеством. Или же не работали бы вовсе! Если штрафы и наказания не помогают – расстреливать! Плохие стихи и плохая литература вообще, убивает морально – ответим физически.
- Мы отвлеклись.
- Да. Может, тогда прервёмся на некоторое время? Буквально на полчаса.
- Зачем?
- Схожу, куплю бутылку коньяка.
- Ну что вы, в самом деле?..
- Мне необходимо расслабиться.
- Если вы настаиваете…
- Поверьте, мне это необходимо.
- Может составить вам компанию, я бы тоже прошёлся…
- Не стоит. Один я быстрее вернусь.
- Как скажете.
- Я мигом!
- Хорошо.
Запись 011
- На чём я остановился? Ах да! Мы с Родриго Хриплым свалились в пропасть. Я пришёл в себя. Сел. Осмотрелся. Ущелье. Кругом только серые камни. Неподалёку в лужице подсохшей крови лежал Родриго с расколотым черепом. Его остекленевшие голубые глаза безжизненно смотрели прямо на меня. В этих чистых глазах навеки застыл единственный вопрос: «Неужели это всё?»
К смерти я привык. И к своей, и к чужой. Солдаты на войне всегда быстро привыкают к смерти и одновременно с этим навсегда отвыкают от нормальной жизни. Понаблюдайте за ветеранами. За теми, кто побывал на страшной войне, выжил, вернулся цел и невредим – они всё равно калеки на всю оставшуюся жизнь. Ветераны, фронтовики в мирной жизни всегда уходят на второй план. Они как будто бы мудрее, они как будто бы что-то знают, но эта мудрость, это знание неприменимы в условиях мирного существования. Они лучше других разбираются в людях, но хуже находят с ними общий язык. Они знают цену человеческой жизни, знают, насколько хрупким является тело, но при всём при этом именно они чаще других спиваются или губят себя как-то иначе. В мирной жизни они ни на что не годны. Наверное, осознавая это, они замечают (хотя редко в этом признаются), что скучают по войне, когда всё было страшней, но честней и понятней. Вы не согласны со мной? Не суть важно. Не будем овлекаться.