Алексей Курбак – Запах пепла (страница 2)
– А с какого хрена тебя вообще потянуло прошлое ворошить? Полгода прошло…
Светка и сама не могла понять, с какого. Просто упомянутые шесть месяцев без Борьки она провела будто во сне – не обычном, восстанавливающем и целительном, не тяжко-похмельном, не сказочно-заколдованном, а некоем болезненно-тягучем, каким бывает, наверное, летаргический или коматозный.
Нет, она не страдала от модной среди богемных дам депрессии, не принимала успокаивающих, не напивалась в одиночку, не плакалась подружкам, которых у нее в общем-то и не было, даже матери сообщила о случившемся односложно и без слез. Жизнь шла своим чередом, она просыпалась, ездила на работу, вела свою программу, при необходимости улыбалась, по вечерам возвращалась домой, почему-то наскоро проглатывала ужин, а потом очередной раз ловила себя на мысли: спешить некуда и незачем – его больше не будет. Ложилась в постель, засыпала, пытаясь представить и хотя бы во сне вернуть минуты близости и счастья, утром просыпалась нормально отдохнувшей, а вспомнить что-либо из ночных видений не получалось.
Ничего не поделаешь – она, как и полагается психически здоровому и уравновешенному человеку, редко помнила привидевшееся во сне. Лишь однажды, в канун Рождества, удалось зафиксировать картину: Борис стоит у большой реки, глядя куда-то вдаль, и все. Просто стоит, одинокий и неподвижный – ни слова, ни жеста, ни улыбки, будто чужой. И на следующее утро, более чем через два месяца после их прощальной ночи, она опять же единственный раз пожалела – не решилась тогда отказаться от предохранения. И осталась одна. Но объяснять, жаловаться кому-то? Нет, это не в ее правилах. Она открыла две банки, одну подвинула Гоше, из другой отпила сама.
– Ворошить не надо. Во-первых, рассказывай, какая такая охота, во-вторых, пей, пока холодное. А в-третьих, я тебе еще кое-что покажу.
Гоша, ерзая на неуютной для его объемистых чресл табуретке, с тоской оглядел шеренгу непочатых емкостей: ему явно хотелось, во-первых, пить, а уж во-вторых или в-третьих – рассказывать.
– Это же вроде шутки, насчет охоты… Школьные воспоминания, никакой конкретики. Да я и напился тогда, не помнишь, что ли?
– Гоша, не дури мне голову. Я, хоть психологии не училась, тебя знаю не первый год. Ты просто так слова не скажешь, даже поддатый. И не так ты уж тогда и напился. Колись.
– Я толком-то и не помню… – хакер снова тщетно попытался устроиться поудобнее, – Слушай, пойдем в комнату, я с тобой тут геморрой заработаю!
– Пойдем, только сперва признавайся: был у тебя Борька перед отлетом?
– Ну, был, – Гоша с неожиданной прытью вскочил, ухватил сразу три вожделенных жестянки, – Вот сяду по-человечески, тогда и поговорим.
В кабинете-гостиной-спальне, как можно было по выбору называть комнату, оборудованную письменным столом, диваном, парой кресел и буквально набитую всевозможными электронными приспособлениями, хозяин с наслаждением рухнул на обширный диван, указав гостье на кресла: мол, выбирай по вкусу.
– О чем был разговор?
– Да обо всем понемножку… Школу вспоминали, физруковский анекдот про охоту, поезда с самолетами… он же уезжал.
– Куда собирался, говорил?
– В Америку, точнее в Нью-Йорк, попросил один адресок позондировать, еще пообщались… ну и пивко… мелочи, короче.
– Снова темнишь? Что за адресок? Кафе-мороженое, нет?
– Да не помню я! Мамой клянусь! – Гоша для убедительности приложил руку к груди и округлил глаза, – Может, кафе, может, ресторан… Там же на дому встречаться не принято, все больше по общепиту, так сказать.
Бросив опустевшую банку под стол, отшельник открыл новую и перешел в наступление:
– Кстати, ты сама в прятки играешь! Про мороженое какое-то… Значит, он тебе побольше моего рассказал?
Увы, любитель пива был совершенно неправ в своих подозрениях. Если бы так! Позоров не был бы «знаменитым Позором», как его называли коллеги по перу, имей он привычку хоть с кем-то делиться одному одному ему ведомой информацией. О теме и тем более содержании очередной «кошмарной» бомбы до момента публикации не знал никто и никогда, не исключая и ее, несмотря на всю близость отношений. Редкими исключениями могли быть особо колоритные личности. Так, из последних его дел ей перепали крохи типа уголовника Фонаря, пары отставных мичманов, старушки-академика со смертельно азартным внучком, биснесмена-самбиста с пудовыми гирями под офисным столом. Поэтому Светка продолжила допрос, оставив демарш без внимания.
– А львицы тут при чем?
– Какие львы, какие львицы? Не припоминаю…
– Не помнишь? А кто про них на поминках говорил?
– Говорил, не говорил… Ну, говорил, по пьяни еще и не то скажешь.
– По пьяни… давай-ка я тебе дословно напомню, а ты мне разъяснишь, ежели сама не допру. Идет?
– Давай, напоминай. Прикинь – полгода прошло… сто восемьдесят дней, и каждый надо запоминать? Не-е, мать, ты от меня слишком много хочешь! Сама-то, признавайся, забыла с кем и о чем говорила?
– Видишь ли, Гоша, у баб особенная память. Мы можем не помнить, сколько нам лет, а вот в чем была одета соседка по парте на школьном выпускном – не забудем никогда. Ты сказал: «Поймал-таки ты, Боря, свою львицу!» Так?
– Ну, так.
– Про охоту, яму и яйца я знаю без тебя. Получается, Борька ехал встречаться с какой-то женщиной? И ты считал ее опасной?
– Совсем не обязательно с женщиной. Вполне мог быть и мужик, притом не один. Львица – это я так фигурально выразился.
– А почему эта… этот человек, или люди, так опасны?
– Я этого не говорил. Просто вот как вышло: Боря попросил, я начал зондаж, – Гоша сгрыз рыбку, открыл новую банку, отпил, зачем-то внимательно изучил этикетку, – И не закончил. Уделали меня, как лузера.
– Тебя?! Как лузера?
– Вот-вот. Все мое железо гавкнулось в одночасье, ни фига узнать не успел. Прям пентагоновский филиал какой-то. Я на всякий случай даже фатеру поменял, а Борьку с тех пор не видел, только, звиняй, в гробу.
– Так ты и не знаешь, куда именно он ездил, с кем встречался?
– Да куда бы ни ездил, какая разница. Это у меня, в общем, пустой треп, ну, насчет львицы той. Его же никто не убивал, было вон заключение – сердце, инфаркт.
Да, заключение было, и Светлана прекрасно помнила, какая в нем указана причина смерти. Но, в отличие от Бориного одноклассника, склонного верить всему напечатанному в газете либо увиденному на телеэкране, особенно если обнародованный факт подтверждался каким-либо официальным лицом, она не перестала сомневаться даже после категоричных бесед с шереметьевскими и химкинскими медиками.
Тогда она, словно ошпаренная курица, заметалась туда-сюда, натыкаясь на стены равнодушия, непонимания и откровенного нежелания ни на миллиметр отступить от замшелых правил и инструкций. В поисках, как выяснилось, никому не нужной истины примчалась в аэропорт, откуда давным-давно улетел обратно за океан привезший мертвого Бориса «Боинг». И ворвалась в здравпункт, как во вражеский окоп, размахивая телевизионным пропуском в ожидании запретов, волокиты и прочих препонов. Вместо этого люди в белых халатах встретили ее на удивление вежливо, даже не взглянули на «корочки», предложили сесть, налили воды.
– А чего вы, собственно, от нас хотите? – поинтересовался выглядевший каким-то хронически усталым заведующий – мужчина в форменной куртке со змеей и чашей на спине, – Мы Вашего мужа…
– Нет, это мой хороший знакомый, коллега.
– Вашего знакомого коллегу живым, извините, не видели, не обследовали, помощи не оказывали. Наш специалист – смею заверить, вполне компетентный, всего лишь осмотрел, еще раз извините, тело, вынес предварительное заключение о времени наступления и вероятной причине смерти и вызвал спецмашину для перевозки в областную больницу. Конкретно – в морг. Надеюсь, к нему у вас претензий нет?
– Нет. Ни к нему, ни к машине, ни к кому бы то ни было из ваших подчиненных. Я хотела бы только ознакомиться с результатами.
– Это не мое дело, и все же позволю себе упредить: о судебно-медицинском исследовании как таковом в данном э-э… казусе речь не пойдет. В подобных случаях проводится рутинное патологоанатомическое вскрытие, ибо уголовное дело не возбуждалось. А срочность объясняется самим характером, точнее, обстоятельствами – самолет чужой, задерживать рейс не полагается, вот и сделали по-быстрому, но, уверяю вас, без ущерба качеству. Результат вполне ожидаем: на борту воздушного судна имела место внезапная смерть вследствие… Да чего там, просто перебрал мужичок, вот сердце и не выдержало.
– И все-таки, заключение я могу увидеть?
– У меня его нет, к нам копии не поступают. Вам ведь все равно забирать вашего… коллегу в Химках, вот адрес. Обратитесь в приемное отделение, спросите Ирину Сергеевну, скажите, от меня. Она поможет, а то в морге начнут цепляться – Вы формально чужая. Больше, при всем желании, ничем не могу быть полезен.
Ей действительно помогли. И уже через час она в сопровождении упомянутой Ирины Сергеевны вошла в пугающе холодный ярко освещенный зал, где увидела мертвым не «коллегу», не «знакомого», а его, своего любимого человека. Никаких сомнений не осталось: это он. И он – неживой, мертвый, то есть его больше нет и никогда не будет, ушло все связанное с ним, все, ВСЕ!
В ту секунду в ней будто погас некий огонек, оборвалась ниточка или струна. А чуть позже, трижды перечитав скупые строчки, пришла к выводу: да, раз он умер, все действительно так, но совсем не так. Нет, не так, и вполне очевидное на первый взгляд представилось ей совершенно невероятным. Согласно заключению эксперта, смерть гражданина Шацкого Б.А. стала следствием «острой сердечной недостаточности, вызванной алкогольной интоксикацией». И все. Основанием послужили приведенные чуть выше результаты химического анализа, выявившего содержание алкоголя в крови – указаны соответствующие промилле. Плюс никотин. На словах ей еще раз пояснили: беднягу-забулдыгу просто подвело сердце.