Алексей Курбак – Стражники (страница 5)
Там, в предгорьях, где гордые и свободолюбивые ичке́ры напохища́ли десятки мирных граждан, попрятали их в пещерах и нашпиговали подходы минами, Алмаз показал себя с самой лучшей стороны. И проводник от него не отставал. Без малого год собака находила и спасала похищенных мужчин, женщин и детей, разыскивала взрывчатку, оружие, наркотики и прочее. Их, собаку и её проводника, хвалили, награждали и фотографировали, о них писали в газетах. И к возвращению на собачьем ошейнике и проводниковом мундире висели медали, а на плечах проводника появились ещё и почти офицерские погоны.
Новенькие погоны с двумя серебристыми звёздочками новоявленному прапорщику вручал заместитель министра внутренних дел, на выходе из актового зала поджидала телевизионная бригада. Герой улыбался, говорил положенные слова, пожимал чьи-то руки, позволял желающим пожать собачью лапу и думал об одном: поскорей бы добраться до прапорщика отставного…
«И что толку мне с этого героизма?.. – уже назавтра после триумфального возвращения думал бывший простой сержант, он же заурядный проводник служебной собаки, а ныне старший инспектор-кинолог, – Жил, не тужил, служил помаленьку, Алмаза водил куда скажут… А теперь, блин…»
А теперь он, согласно утверждённому специальным приказом перечню служебных обязанностей, должен… чего только он не должен!.. Во-первых, непосредственно организовывать, обеспечивать и контролировать выполнение множество всякого разного; во-вторых, постоянно изучать и принимать кучу каких-то мер; в-третьих, ежедневно вести учёт абсолютно всего и что-то там непрерывно совершенствовать; в-четвёртых, выезжать, участвовать, принимать и оказывать…
Когда проводивший вводный инструктаж с новым старшим инспектором майор дошёл до слов: «Следит, подбирает, обобщает и исполняет…» Шамиль пожалел о невозможности сию секунду содрать с себя беспросветные погоны, а заодно уж и заново родиться на свет божий.
Впрочем, один плюс в новой должности всё-таки был: теперь он, при всей занятости и ответственности, мог, ни перед кем не отчитываясь, полноправно распоряжаться несколькими транспортными средствами, чем тут же не преминул воспользоваться. Кликнул собаку, оседлал мотоцикл и поехал к отставнику-ворюге, по совместительству валютному разбойнику, прохиндею и дрессировщику диких енотов.
Ехал, не имея иного плана, кроме твёрдого намерения взять-таки наконец пройдоху за заднее место, сказать пару ласковых, призвать к ответу и так далее… а в итоге сидел и страдал на крылечке явно и давно нежилого дома. Сидел, страдал и плакал, чувствуя себя несправедливо и жестоко обиженным, обманутым и ограбленным. Страдал и горько плакал по рухнувшим мечтам, по уплывшим, фактически украденным у него денежкам, понимая: ничего и никогда уже не вернуть. Он плакал, не стесняясь слёз – ведь их не видел никто, даже сидящий в мотоциклетной коляске Алмаз. Он-то, очень может быть, и видел, да вида не подавал, ведь собаки – не люди.
Собаки – не люди. Окажись на Алмазовом месте десять… да что там десять – сто человек, и девяносто девять из них, независимо от пола и возраста, ни за что не упустили бы возможности лживо посочувствовать, а заодно и позлорадствовать.
«Плачешь?.. – лицемерно вздохнув, положил бы такой псевдо-доброхот руку на вздрагивающее от рыданий плечо с новеньким погоном, – А кто виноват?.. Кто тебя обидел? Уж не сам ли ты себя?.. Кто нарушил все писаные и неписаные приказы и наставления?
Как там сказано, в одном из пунктиков, а?.. «Кинолог должен обращать внимание на демаскиру́ющие признаки, как-то: свежая вскопка, разрыхление, бугры и холмики, излишняя захламлённость, завалы мусора и тому подобное…» Да-а, ты обратил, а как же!.. Твои… хорошо, не твои, а енотовы кака́шки – разве не есть это самое «тому подобное»?
А дальше – как там идёт, в наставлении?.. Все подозрительные места – что?.. Правильно, «…вскрываются, проверяются, повторно обследуются с помощью собаки…» И ещё кое-что должен кинолог: «…умело управлять собакой, постоянно контролировать её работу, своевременно оказывать ей необходимую помощь…» А ты – умело управлял?.. оказал ты помощь Алмазу, нашедшему кучу говна с кучей денег внутри?.. Не-ет, милок, не оказал. Ты его, напротив, удержал, тем самым совершив служебный проступок, а если уж быть честным до конца – не проступок, а самое настоящее преступление… Долларов захотелось, да?.. Понимаю, понимаю…»
«Ну и что?!.. – мысленно возразил Шамиль, – Они же всё равно уже украдены, списаны, так сказать… Там у этих казино и банкиров всё застраховано!.. Им эти сто тысяч баксов – тьфу, плюнуть и растереть, а мне… Я б тогда уволился, в Бугульму вернулся, Кари́не предложение сделал, своё дело завёл… А теперь меня самого обокрали, и не будет ни дела, ни Карины, ни Бугульмы. Эх…»
Он сидел на крылечке и плакал. Мужчинам плакать не к лицу, это так, но сейчас старший инспектор ощущал себя не взрослым мужчиной, героем и борцом с нарушителями закона, а незаслуженно обиженным мальчиком. Слёз его никто не видел, и сочувствовать было некому.
Глава четвёртая. Археологи тоже плачут
– Да, Шама, не повезло тебе, согласен.
Эти слова сказал родной дядюшка горемычного кинолога. Пожалуй, он один мог стать исключением из теоретической сотни – тем, кто не стал бы издеваться и насмехаться, а проявил искреннее сочувствие.
– Да-а, бывает… – дослушав горькую исповедь обиженного злым роком племянника, продолжил дядя, – Между нами говоря, я на твоём месте тоже положил бы на все приказы с наставлениями, и правильно бы сделал. Сотни тысяч долларов на дороге валяются далеко не каждый день… А вот насчёт «обокрали» – извини, но тут ты, по-моему, неправ.
– Как это – неправ?!.. – возмутился Шамиль, – Он же, гад…
– Он, вполне допускаю, гад, спорить не буду. Я прапора того, вообще-то, и в глаза не видел ни разу, следовательно, о его человеческих качествах судить не вправе. Но если взглянуть на твой рассказ с другой стороны…
– Зачем с другой?
– Молодой ты ещё совсем, многого не понимаешь. Ты судишь, глядя исключительно со своей колокольни… Обокрали… Ну прикинь, как он мог тебя обокрасть, если понятия не имел о твоих претензиях на долю и́м же свистнутой валюты? Он ведь ни про Алмазову находку, ни о чём прочем и не догадывался, так?
– Ну, так…
– А раз так, то и не переживай по-пустому. Никто у тебя ничего не крал. А коли уж наш разговор пошёл о воровстве, я тебе сейчас кое-что расскажу…
Разговор шёл в дядином доме – солидном особняке на окраине большого приморского города. Директору главного краевого музея, крупному учёному и заслуженному человеку, и жильё полагается престижное, соответствующее. Дом – старинный, двухэтажный, с обширным садом – соответствовал.
………..
Со дня, когда новоназначенный прапорщик клял судьбу и ронял слёзы на чужом крылечке, минули годы. Погоны поистёрлись, верный Алмаз состарился и вышел на собачью пенсию, начальство сменилось, геройство забылось, а служба осточертела.
В родном городе несостоявшаяся невеста Карина вышла замуж и успела стать мамой, старшие братья обзавелись своими фирмами и звали в компаньоны; просили вернуться и мать с отцом. Поехать туда и тоже заняться серьёзным делом не позволяла гордость, да и учиться бизнесу с нуля – отнюдь не просто. Тем не менее жизненные перемены назрели.
«Ну сколько можно заниматься этой бесконечной беготнёй? – думал Шамиль, наблюдая за игрой своего нового любимца, – Собаку на след поставил, она знай себе несётся сломя голову, и ты за ней, сам как та же собака… И с подчинёнными то же самое: их озадачил, они своих собачек спустили и побежали-побежали… Надоело!.. Дождусь окончания контракта, а новый подписывать не буду. Пойду-ка я, пожалуй, в электрики. Или в электромонтёры – какая, в сущности, разница… Платить обещают неплохо, учёба нетрудная, да и работа будет – не вспотеешь… Алика выучу трюки разные выделывать, глядишь, и с ним чего-ничего нака́пает – в рекламе сниматься его пристрою или в цирк какой-нибудь…»
«Алмазиком», или ласково «А́ликом», кинолог назвал малюсенького зверька, взятого на попечение от скуки и из жалости. В семье, приютившей вышедшего на пенсию героического разыскно́го пса Алмаза, любили и других животных. Среди прочих кошек и собачек здесь разводили белых крыс, декоративных кроликов, черепашек, попугайчиков и даже хорьков. Одного детёныша из нового выводка этих милых существ и предложили Шамилю. Он выбрал самого маленького, а хозяйка покачала головой: «Бери другого, побольше. Не жилец этот малыш – глянь, он и сосать толком не может…»
Прапорщик совета не послушал и выкормил-таки крошечного хорёнка, а теперь понемногу дрессировал. Обучал карабкаться по канату, находить дорогу в запутанном лабиринте из пластиковых труб, ориентируясь на ультразвуковой свисток, а ещё – по собачьей команде «Фас!» ловить в прыжке зубами игрушечный мячик.
Время шло, служить оставалось считанные месяцы. Братья в очередной раз предложили вернуться на родину и, получив очередной отказ, обозвали бестолочью и дармоедом.
А тут и дядя объявился, со свои́м, совсем другим предложением, не требующим ни учёбы, ни особых усилий.
Среди всей родни по материнской линии дядя Равшан выделялся, подобно утёсу посреди речной глади: во-первых – единственный мужчина, а во-вторых – намного старше обеих сестёр. Объяснялась разница в возрасте маминых детей просто: овдовев в двадцать лет, повторно она вышла замуж лишь в тридцать шесть. Вот и вышло, что младшему сыну своей младшей сестры дядюшка годился скорее в дедушки. Виделись они редко, тем не менее их связывала давняя не то дружба, не то какое-то родство душ. Мамин брат сам жил отшельником и к замкнутому мальчику относился уважительно, с наставлениями не лез, учить жизни по мелочам не пытался. Своих детей у историка не было – возможно, этим всё и объяснялось.