Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 73)

Степа протянул ей свою.

— А теперь ко мне! — сказала Настя.

— Пойдем сначала кататься.

— На лыжах?

— На коньках, на коньках.

— Где же мы будем кататься?

— На городском катке.

Настя охотно согласилась: она поняла, что Степа если уж оказался побитым на лыжах, то хочет победить на коньках. Пришли на каток, привинтили коньки и посмотрели друг на друга. В Степином лице и осанке был явный вызов, но девушка все же спросила:

— Парой будем кататься?

— Нет. Каждый сам по себе, а ну — кто кого обгонит?

Девушка согласно тряхнула головой, и оба заскользили.

Степа еще раз убедился, что Настя сильная соперница. Бывали моменты, когда она шла впереди его, и он злился, готов был даже оскорблять. Несколько кругов прошли рядом, не глядя друг на друга, изо всех сил работая ногами. Настя не хотела без бою отдавать победу. У нее появилась легкая неприязнь против Степы.

«Он вызвал меня, зная, что я плохой конькобежец, решил помучить, так пусть и сам помучится».

Неприязнь эта увеличивала силу и скорость ее ног. Но после десяти кругов девушка начала отставать, и все больше; потом остановилась, упала на снег и закричала:

— Больше не могу!

Победа принадлежала Степе. Усталый, но довольный он подкатил к Насте и начал ее поднимать.

— Вставай, вставай, упарилась, загнал я тебя.

— Доволен?

Степа захохотал, ему показались смешными и свои думы о гармони, и обида, и это последнее состязание. Парень долго смеялся над собой: какой он еще ребенок. Настя тоже смеялась. Потом он схватил ее за руку и потащил:

— К тебе, к тебе!

Разглядывал книги Горького и улыбался.

— Над чем ты, Степа?

— Над собой: гармонь думал на лыжах выходить, а тут книжки. Тебе они подходят больше.

Между друзьями восстановился мир, у каждого была своя гордость, каждый был победителем и не завидовал. Они часто ходили на лыжах и бегали на коньках, но никогда уж не состязались, молчаливо поняли, что дальнейшее соперничество может разрушить дружбу.

В мае, когда отшумели вешние ключи, Милехин-отец решил уехать в Дуванское. Болезнь и вслед за нею работа сильно утомили его. Он исхудал, сгорбился, начал чаще покашливать, и виски его осеребрились сединой. Уезжая, с надеждой глядел на солнце и говорил:

— Ничего, отойдем, отогреемся. Вы, ребята, — обращался он к Насте и сыну, — любите солнце, вольный воздух и хорошо делаете. Хорошо. Я не так любил, вот оно и сказалось. Парень, не забывай писать про завод, не то затоскую я.

Отец высунул из вагонного окна желтое, с черными крапинками въевшегося железа лицо, двое молодых друзей стояли перед ним на платформе. Он оглядывал их крепкие фигуры, румяные лица и радовался, что эти лица близки и дороги ему. Но вместе с радостью неприятная догадка шевелилась в уме рабочего: «Отдежурил я свое».

— Если квартиры отделают и будут селить в них, дай знать! — крикнул сыну.

Поезд осторожно двинулся. Настя попросила:

— Зайди к моему отцу и скажи, что посуху я приеду.

— Зайду, скажу.

Поезд ускорил бег, и лицо Милехина скрылось в вагоне.

Приехал Петр в Дуванское и удивился всем переменам, происшедшим без него. Он никак не думал, что за полтора года Дуванское потеряет свое лицо и обратится в деревню.

А так случилось. Широкие улицы, пыльные летом и топкие осенью, подернулись травой. Треть домов была продана на слом и на распил. Всюду лежали широкие пустыри, на которых начинали разводить огороды и сады. Все Дуванское было охвачено поясом полей, местами зеленеющих озимью, местами черных, оставленных под пар. Поля длинными языками ложились среди гор по долинам. В домах, хозяева которых не ушли в чужие места, появились лошади, сохи, бороны.

Ходил Петр по улицам и всюду видел, как укрепляется в Дуванском крестьянский труд, кормилицей становится земля, а не железо.

Последнее напоминание о былой жизни — заводские корпуса — разбирали по кирпичику и увозили на ближайшую железнодорожную станцию, где строилось новое депо.

Милехин с первого же дня разыскал Степкины удочки и начал выходить к пруду. Сядет на плотину, около плещутся в воде гуси и утки, забудет про рыбу и думает о Дуванском:

«Уток и гусей не было. Развели всякое хозяйство, все надо». Под плотиной ревет Ирень, будто злится, что приходится ей бежать в узкой трубе, хотя и нет в том никакой надобности, будто требует, чтобы убрали трубу и дали ее водам простор.

По плотине проезжают телеги, нагруженные навозом, проходят люди с вилами, топорами и лопатами, останавливаются они перед Петром и вступают в разговор:

— Погостить приехал али насовсем?

— Здоровьишко подгуляло. Отдохну и опять туда же.

— А мы вот — видишь?

— Вижу, вижу. Какая сила в заводе была, остановили его, и жизнь пошла другим кругом. Привыкаете?

— Помаленьку привыкаем. Первый год беда была, думали, с голоду издохнем, а теперь оклемались. Полей-то кругом, сенокосов, огороды заводят, скоро сады поднимутся, — говорят люди и радуются, что вышли они из нужды, приспособились к незнакомому труду и новой жизни.

— Как лучше, мужиком или рабочим? — спросит, бывало, Петр.

— Там и тут работать надо. Без работы везде плохо.

Вернется Милехин, заглянет Марья в бурак, там пусто.

— Ну и рыболов же ты, отец! Степка — и тот был лучше.

— Он и наловит, когда приедет.

— Да я ничего, шутя говорю.

— И я шутя. Дай отдохнуть, привыкнуть, тогда и буду знаменитым рыболовом.

— Ой ли? В завод потянешься.

Марье хотелось поговорить с мужем, где он думает кончать свою жизнь, но она удерживалась.

«Дам отдохнуть, поправиться, тогда и поговорю», — думала она, перекапывала огород, возила на тачке навоз и не неволила мужа.

Он же, бывало, завернет на огород, посмотрит и скажет:

— Пользишка от него есть какая-нибудь?

— Жить помогает.

Повернется Петр — и за Ирень, в луга, где солнце, ветер, запах травы. Чувствует он, как возвращаются к нему силы, проходит боль в ноге и утихает кашель. Тянется к солнцу и лесному воздуху, как малое дитя, точно думает наглядеться, надышаться за все годы, которые провел в темных и душных цехах. Вспоминает он Степку и Настю: «Лыжи любят, волю и солнце, понимают, что жизнь в нем». И жаль становится, что слишком рано его оторвали от воли и воздуха, тринадцати годов сдали в мастерскую.

Оправился Милехин и сам заговорил с женой:

— Мать, я ведь здоров.

— Благодари бога. Что, не бежать ли задумал?

— Потолковать надо, где мы век коротать будем.

— Где-нигде, только одна я здесь не могу, из сил выбилась. То ли сам оставайся, то ли Степку посылай!

— Парня нельзя: осенью он в науку пойдет.

— А сам ты?