Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 22)
Казахи-разведчики интересовались своим: что творится у них в аулах, на кочевьях, живы ли, где находятся родные и близкие люди?
Иван Конышев и Шарафей болели за свое: можно ли им объявиться, будут ли спрашивать с них за обоз с оружием, скоро ли кончится война и солдат отпустят домой?
В Алма-Ате они поговорили с фронтовиками, которые лежали в госпитале по ранению. Получалось, что команде Конышева рано объявляться. Война. Их обязательно отправят в свою воинскую часть. А там расправятся по законам военного времени и за обоз с оружием, и за дезертирство. Вместо дома — Вологды, Казани, Полтавы… — загремишь на передовую, в штрафной батальон.
— Где бы повидать этих, которые всем недовольны? — спросил Конышев.
— Каких это? Вот мы — недовольные. — Разговор происходил около госпиталя в саду, куда выздоравливающие вышли погулять.
— Ну, этих… этих… — Конышев щелкал пальцами. — «Долой войну!».
— Большевиков, — догадались выздоравливающие. — У нас в лазарете полно их. Завтра будет митинг. Приходите!
— Пустят? — спросил Иван. — Небось солдатам и собакам вход воспрещен.
— Это давно отменили везде. Выкинули вместе с царем-батюшкой.
Митинг был назначен в том же госпитальном саду. Иван и Шарафей явились раньше всех. Но скучать им не пришлось. Едва они появились, из госпиталя выпорхнула к ним молоденькая женщина в белом халате и косынке:
— Вы, товарищи, на митинг? Да, хорошо, — и очень обрадовалась. — У нас народ больной, так я попрошу вас перетаскать из сада все скамейки сюда, — и указала место.
Они перенесли десятка три скамеек и еще стол и несколько стульев из госпиталя. Женщина закрыла стол красным лоскутом и спросила:
— Проголодались, товарищи?
Они давно жили несытно. Их накормили пшенной кашей и яблочным компотом.
Начали выходить больные. Кажется, были всякие уроды, каких может сделать война: безногие, безрукие, скрюченные, обмотанные бинтами. Одни шли сами на костылях, другим помогали санитары.
Затем приехали на бричке три человека из города — два штатских, один солдат. Они сели к столу на стулья. Конышев и Шарафей, как говорится иногда, пожирали глазами все происходящее. Они еще не видывали митинга. Приготовления будто к молебну, но без икон, без попов.
Все расселись, примолкли. Один из приезжих встал и сказал, что митинг устраивает городская организация большевиков. Первое слово предоставляется делегату из действующей армии. После этого сел, а солдат встал.
Он был худой, наверно, с месяц небритый, в дырявой шинелишке, в лаптях и в такой измятой солдатской фуражке, будто не только носил ее, а сидел и спал на ней всю войну.
Говорил он вроде того, как работает молотилка, начал спокойно, внятно:
— Товарищи, я послан к вам большевиками фронта. Мы считаем, что надо кончать войну, которую затеяли царь и буржуи, расходиться по домам, отнимать у помещиков землю, брать власть в рабоче-крестьянские руки. — А потом заспешил, рассердился, только и слышно: — Долой войну! Долой Временное правительство! Посидело и хватит, уступай место постоянному! Долой богачей! Всю власть рабочим, крестьянам и солдатам!
Сорвал свою фуражку, хлопает при каждом «долой» по столу, словно выбивает пыль из нее, вот почему она такая мятая. Пока он говорил, приехавшие с ним горожане строчили какую-то бумагу, а умолк, бумагу прочитали. Это была резолюция солдат-фронтовиков, находившихся в госпитале. В ней были повторены все «долой». Резолюцию приняли одобрительным гулом, затем подписали, кто мог.
Иван Конышев вцепился в солдатика «Долой войну!», рассказал ему о положении своей команды.
— Посоветуй, как быть дальше!
— Сам-то думал? — спросил фронтовичок.
— Все время, не переставая, думаю.
— Ну и что?
— Вроде подождать надо, посидеть в горах, пока не прикончат войну. Потом сразу отсюда домой.
— Хитер, ловок! — Солдат «Долой войну!» громко расхохотался. — Значит, другие заводи квашню, меси тесто, топи печь, обжигайся, пеки хлеб, а я рассядусь за стол, когда принесут свежий каравай. Так получается?
— А ты скажи, как надо? Мы тут вроде сурков живем, в яме, а кругом горы до небес, ничего не видим и не слышим. Подскажи! — припал к нему Иван.
— Иди к нам, к большевикам. Помогай заводить квашню, месить тесто… А потом и за стол сядем.
— Нас целая команда, восемь человек. В горах скрываемся.
— Всех примем, кто не буржуй.
На этом разговор кончили: фронтовик считал, что сделал свое дело — завербовал в большевики новую группу, а Иван считал, что пристроил, наконец, свою беспризорную команду.
Можно бы идти за остальными товарищами, но Иван и Шарафей боялись, что заплутаются в горах, и решили возвращаться вместе с разведкой. Вернулись по последнему пути. Пришлось еще перезимовать в долине.
…Богатая, щедрая летом долина была скупа и сурова зимой. Если бы беженцы заготовили сено, построили скотные дворы, можно бы жить припеваючи. Но строить дворы не умели, косить не привыкли, скот, предоставленный сам себе, погиб почти весь. У Тансыка уцелел один конь да верблюд.
Плохо было и людям, многие голодали, болели. Мать Тансыка умерла от простуды и от тоски по погибшим мужу и сыну Утурбаю.
На второе лето, как только открылись горные дороги, беженцы потянулись в степь, к родным местам. Выйдя из гор, они растекались в разные стороны. Пришло время Тансыку выбирать для себя дорогу. Исатай уговаривал его поселиться вместе и служить Длинному уху. У Тансыка острые глаза и уши, у Исатая старый, опытный ум. Вдвоем-то они составят не плохого перевозчика новостей.
Тансык заговорил об этом с сестрой. Она задумалась, потом согласилась.
— Жить вместе — ладно, хорошо. Ты живи с Исатаем, я буду с Шарафеем. Мы поедем в Казань.
— Сговорились жениться?
Сестра счастливо тряхнула темной головой в ярких лентах. Через несколько дней она уехала. Остался Тансык один, как месяц в небе.
— Жить с Исатаем — самое хорошее, — одобрил и Конышев. Ничего другого он не видел для Тансыка.
Пришли в Алма-Ату. Там беженцы растеклись все. Конышев отыскал того солдатика, который завербовал его в большевики.
— Нехорошо у нас получилось, — сказал Иван сокрушенно. — Заявились мы к готовому караваю. Больно уж велики горы, можно совсем потеряться.
Да, верно, велики. Пока Иван бродил, путался в них, в России произошли две революции — Февральская и Октябрьская, — свергли и царя и Временное правительство, установилась Советская власть.
— Хватит дела и вам, хватит, — утешил его солдат «Долой войну!» — Каравай-то в печке сидит. Допекать надо. Ну, куда вас?
Команда Конышева вступила в Красную Армию.
Два всадника — Исатай и Тансык — и один верблюд, нагруженный разобранной юртой, остановились на выходе из Алма-Аты. Впереди была пожелтелая, спаленная августовской жарой степь, через нее в две стороны уходила широкая, наезженная дорога.
— Куда поедем? — спросил Тансык.
— Прямо.
И уехали через дорогу в засохшую степь с колючками, уехали, даже не оглянувшись на город-сад, весь румяный от созревающих яблок «апорт». Степь, и засохшая, и голодная, и холодная, была для них милей всего на свете.
В стороне от дорог было много аулов, которые не участвовали в восстании и никуда не убегали. Там охотно принимали путников, ставили перед ними вдоволь мяса, каши, кумысу. Один из казахов продержал их месяц. Тансык помогал хозяину около стада, Исатай отдыхал, поправлялся. После скитаний по горам в нем осталось совсем немного жизни.
Отдохнув, он захотел поглядеть на реку Чу, на свою мазанку. А Тансыку одинаково куда ни ехать. Мазанка Исатая стояла без двери — кто-то увез или сжег. Ветер надул в нее песку до окошек, так что и войти можно было только согнувшись в три погибели.
Исатай с Тансыком посидели на этом песке, помолчали и поехали к чужим очагам, к чужим котлам. Освобождать мазанку от песка, делать дверь, чинить разбитые окна у них не хватило бы сил.
Кругом совершались большие перемены. Правителем страны сделалась пухара (беднота, черная кость). Все земли были измеряны и разделены по-новому. Не стало богачей, которые не знали счету своим пастбищам и скоту, не стало и безземельных, безлошадных батраков.
У всех было мясо, кумыс, у всех появилось желание знать, что делается на свете, все могли накормить путника, Исатая с Тансыком принимали, как гостей. Они привозили обычно хорошие вести.
Исатай ослеп. Тансык оставлял его у добросердечных людей на день, на два, больше, а сам уезжал служить Длинному уху.
— Расти скорей и женись! — говорил ему Исатай. — Я буду стеречь ребятишек.
Тансык припоминал Исатаю его же слова:
— Жене нужен дом.
— У тебя есть юрта.
— Юрта — не дом, юрта — всего одна крыша, скорлупка дома.
ПАСТУХ ИНЖЕНЕРОВ
Тансык ехал, глядел в прошлое и не замечал, что творилось в степи. Но конек, хорошо знавший повадки Длинного уха, примечал все. Он заметил, что небом пролетел орел, песками проползла змея. Змея и орел не нужны были Тансыку, и конь не подал знака.
В полуденной стороне показались всадники. Конь остановился, поглядел на восток — там были такие же всадники; тогда он взвился на дыбы.