Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 131)

— В поле.

— Зачем им потребовалось поле? Я не могу больше терпеть этого озорника. — Учитель повернулся к группе родителей, которые пришли взглянуть на работы своих детей: — Забросил школу, ничего не сделал к празднику и теперь сманил куда-то всю выставочную комиссию.

Среди родителей был Сергунькин отец. Он так устыдился за сына, что повернулся и вышел на улицу.

— У кого ключ? Выставку откроем без комиссии, — объявил учитель. Но оказалось, что ключи комиссия унесла с собой.

Иван Петрович волновался, родители качали головами, вот-де и учи их, сорванцов, а в это время выставочная комиссия с Сергунькой впереди хлюпала по мокрому полю к кирпичному сараю.

— Чего ты сделал?

— Чай, не сам, а дед помогал? — кидала вопросы запыхавшаяся комиссия.

— Сам все, у дедушки брал только ножи и стамеску. А сделал сон.

— Какой сон?

— Свой сон.

— Зачем мы все бежим? — спохватился председатель комиссии. — Там искать будут, и ключ от выставки у меня. Я вернусь.

— Нет, нельзя, — запротестовал Сергунька. — Сон поставлен на доске, а доска большая, и под каждый угол надо по человеку.

Пришлось комиссии остаться в полном составе: председатель, член и секретарь.

В кирпичном сарае на груде щебня стоял Сергунькин сон, прикрытый рогожей. Кругом валялись липовые стружки и обрезки.

— Вот! — крикнул Сергунька. — Понесли! Это в школу на выставку.

Доску подхватили за углы и вприпрыжку побежали к городу.

Сергунька молил ретивую комиссию:

— Тише! Уроните, разлетится все! Тише!

Во дворе школы Сергуньку встретил отец, схватил за волосы и поволок за угол, чтобы немедленно проучить.

— Ой, расшибется! Сон мой расшибется! — закричал парень.

Комиссия поставила Сергунькин сон на землю и обступила гневного отца.

— Нельзя бить, постой, погоди!

— Ах вы мухоморы! Озорника покрывать! Шатуна застаивать!

— Не шатун, он эту штуку делал.

— Какую штуку делал? Каверзу какую-нибудь придумал.

— На выставку несем, отпусти Сергуньку.

Отец отпустил сына. Комиссия шумно вбежала в школу, растолкала толпу, и председатель крикнул:

— Открывай дверь! Ключ у меня в правом кармане.

Дверь открыли. Сергунькин сон поставили на табурет и сдернули рогожу.

На доске с небольшую столешницу, в самой средине стояла высокая, белая, гибкая береза. Вокруг нее водили хоровод матрешки в ярких сарафанах и лентах. По-за хороводу стояли конные красноармейцы. В стороне на пенышке сидел старик.

Учитель Иван Петрович подошел, посмотрел, спросил:

— Откуда?

— Он, Сергунька. Мы в кирпичный сарай бегали. Тяжелая штука, все плечи оттянула, — объяснил в свое оправдание председатель комиссии.

— Иван Петрович, если спросят, что сделал Сергунька, так вот это, — сказал творец своего сна, внучек Меркула.

Иван Петрович взял его за вихор, но не больно, и сказал:

— Ну и озорник!..

— Я теперь заниматься буду, — поспешил Сергунька.

— Хорошая работа. Позови отца. Где он?

Отец Сергуньки стоял в народе и недоуменно пожимал плечами: он не знал, хвалить ли сына или немедленно прибить. Он бы предпочел прибить: хвалить, может, не за что, а прибить все лучше, впредь пригодится.

— Николай Меркулыч, сын-ат, сын-ат… художник, — заговорил учитель, явно радуясь. — Что сделал, а? Удивление, прямо удивление!

И школьники и взрослые толпились вокруг Сергунькиного сна. Школьников особенно забавляли кони. Каждый имел свою осанку: один стоял на дыбах, другой, изогнувшись кольцом, намеревался хватить зубом своего товарища по-дружески за холку.

Взрослых дивили матрешки: не глупые, на одно лицо, какие выходят из-под машин, а прямо живые. Они водили хоровод и пели. Запевала была выше прочих, она приподняла голову, и было видно, что выводит протяжное высокое колено. Две другие украдкой шептались и передавали из рук в руки что-то, быть может письмо от дружка. Одна матрешка поперхнулась, и лицо ее было преуморительно сморщено: она хотела удержать неудержимый кашель.

В сгорбленном старике с растрепанной бородой узнали дедушку Меркула. Видно было, что над хороводом дует ветерок, отчего березка легонько склонялась в одну сторону. Дедушка Меркул прижмурился и лукаво улыбался, точно хотел сказать: «Радуйтесь, коньки и девушки, что сделали вас такими хорошими. А вот захотим и переделаем в уродцев, мы со внучком все можем».

— У кого ты научился, бездельник? — спросил отец Сергуньку.

— У дедушки и сам. Я это во сне видел: и коней, и матрешек, и дедушку.

— Так-таки и видел?

— Так и видел, сам вовсе не много придумал.

Все, кто приходил на школьную выставку, подолгу останавливались у Сергунькиного сна, хвалили парня и толковали:

— От дедушки сноровку перенял. В свои-то годы Меркул и рассмешит игрушкой, и плакать заставит. От заказов не знал как отбиться. Это он в старости разучился, руки не те.

Приходил поглядеть на работу внука и дед Меркул, обошел ее со всех сторон, квакнул старческим довольным смехом и молвил:

— Обогнал деда-то, перерос.

Узнал, что на «сон» есть покупатели, дают сто рублей, посоображал что-то, отозвал внука в сторону и шепнул:

— Теперь ты работай, а я играть буду. Народ-то не совсем дурак, понимает.

В часы, свободные от школы, Сергунька резал из дерева, лепил из глины. Ему ничуть не мешала фабрика своими тысячами одинаковых матрешек и коньков. У фабрики покупали кто хотел подешевле, у Сергуньки — кто хотел поинтересней.

Резал и дедушка Меркул. Он не мог жить без этого, но торговлю игрушками бросил.

Перед ним стоял Сергунькин сон, внук не продал его, а подарил деду. И Меркул, глядя на него, истинно, без всякой зависти, радовался, что ловкость его рук, умение оживлять мертвое дерево и глину перешли к Сергуньке, и частенько говаривал:

— Раньше я забавил его, теперь он меня забавит. Мы с внучонком хорошо обменялись.

КУРТКА

Все шло своим чередом: стаял снег, отшумели полые воды, по обочинам дорог вытянулись гладкие тропинки, на стволах вишен я нашел мелкие прозрачные капельки смолы, капельки этого года.

Задержались только гроза и ливень. Небольшие дожди моросили раза два, но они были слишком немощны, чтобы уничтожить следы, которые оставил ушедший год. На полях, на лугах, на плохо обмытых крышах продолжала лежать грязная плесень. На деревьях висела замусоренная паутина, покинутая хозяевами.

Я был в сарае, собирал велосипед и с досадой поглядывал в просвет двери на пустое небо.

Гроза пришла с другой, не видной мне стороны. Она явилась уже зрелая: с ветром, громом, ливнем и градом. Ветер первым же порывом сорвал всю старую паутину, потом начал выламывать сушняк. Земля покрылась белой пеной.

«Сильней ее, сильней. Вот так, вот это баня», — радовался я ливню, который все усиливался.

Глядя на грозу, я думал все о таком, что оставило в моем сердце незабываемую радость: о своих путешествиях в тундру, в горы, к морям и океанам, думал о нечаянных встречах, о любви, о своем вольном деревенском детстве. Гроза, тоже как незабываемая радость, входила в мое сердце, входила как молодость, как победа живого над мертвым.

Минул какой-то срок. Град кончился, присмирел и ливень. Я решил, что можно не прятаться больше в сарае. Я люблю ходить под дождем, бурлить ногами потоки, мять размокшую землю, глядеть на обмытые цветы, они тогда бывают такие ненаглядные, как звезды.