Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 108)

— Ничего не выйдет.

— А може, выйдет.

— Учительница спектакль ставила, кроме ребятишек, никого не было. А взрослые многие после этого перестали кланяться ей.

— Ребята были — и то хорошо. Вот с ними и развернем работу. Не ждать надо революцию, а вгонять.

Разговорились. Шумков рассказал, как он воевал сперва против немцев, потом против белогвардейцев, потерял там левую ногу, вместо нее приобрел костыль и теперь годится только на сидячую работу. Ерошка рассказал, как славно жилось ему у красноармейцев, но это тянулось недолго: осенью красноармейцы сдали его в детский дом, чтобы учился.

Ерошка немного побыл в детдоме, потом убежал беспризорничать, добрался до Москвы, там его поймали и определили в другой детдом. Опять учился, еще убегал, снова ловили и определяли в детдома. Теперь он вполне может поступить на завод: годами вышел и грамоты приобрел достаточно.

— Товарищ Шумков, скажу вам, не хотел я сюда, в Хохловку, обижали меня здесь сильно. Думал я поглядеть на нее с Денежкина камня и — своей дорогой… Да вот зашел и, пожалуй, не скоро уйду. На Урал приехал, чтоб в завод поступить и мастерство хорошее изучить, да привычка дурацкая на родину потянула. Зашел и уйти не могу, — пожаловался Ерошка. — Не могу я спокойным быть, когда вижу, что революции нет аль глохнет она. В Москве я жил и нагляделся, думал и у вас здесь честь честью, все выполнено: клуб, читальня, спектакли, плакаты, пионеры, агитация. А здесь заборы и псы. Не доберешься до человека, пес съест.

— Верно, верно. В ином доме напоят тебя, накормят… Ты за ворота, а они посуду об стенку — поганая. Вот как человека ненавидят!

— Меры надо! — горячился Ерошка.

— Какие?

— Жесткие. Я заставлю их кое-что поглядеть, понюхать.

— Поосторожней, лишнего не натвори!

Ерошка познакомился с учительницей. Жаловалась и она:

— Остригла я себе волосы, и меня высмеяли, как встретят, так: «Что же это ты, Анна Петровна, штаны-то не надела, уж одно к одному бы». Вот так к каждому пустяку привязываются, за всем следят; не пройдет ни одной ночи, чтоб за окном не стояли, не высматривали, что я делаю. Я готова убежать куда угодно.

— Мы покажем им, — пообещал Ерошка. — Я знаю, куда ударять надо.

Еще дня два походил Ерошка по Хохловке, курил открыто, не крестился на иконы и говорил, что надо тряхнуть деревню.

Когда он проходил по старообрядческому концу, матери кричали ребятам:

— Домой, идите домой!.. Не водитесь с ним, с этим! — и поспешно закрывали окна, чтобы в избу не попал дым Ерошкиной папироски.

А ребята не слушались матерей и водились с Ерошкой. Им нравилась его смелость, его рассказы про Москву.

На первых порах Ерошка решил действовать в одиночку, а председателя Шумкова, кооператора Гульбина и учительницу привлечь позднее.

«Сначала кадило раздую, расшевелю, там и помощники найдутся».

Ерошка — грамотей, научился в детском доме, и передовой человек. Без газет, без книжек не живет. В мешке у него несколько старых номеров «Правды», справочник комсомольца и с дюжину брошюрок. Неоценимую службу несет справочник комсомольца: в нем есть все, как в календаре, а главное — указаны революционные праздники, важнейшие даты и приложены к ним лозунги.

Открыл Ерошка справочник и долго думал над ним. А думал он, как расшевелить Хохловку, задеть всех, чтобы забегали, зашумели.

«Если митинг, собранье, — не пойдут, не станут слушать. Спектакль скоро не сообразишь, да и толку от него?.. Э, штука, это будет штука!» Ерошка решил выпустить стенную газету.

Вечером он прошелся по Хохловке, внимательно оглядывая дома и заборы. Во дворах гавкали псы.

«Нелегко будет, — сокрушался Ерошка, — нелегко…»

Вернулся и спросил у тетушки Серафимы:

— Нет ли у тебя костей либо мяса какого-нибудь? Сойдет и тухлое.

— Зачем тебе?

— Надо.

— Выдумал! Слава про тебя какая идет, знаешь?

— Не интересно и не хочу знать.

— В дом тебя никто не пустит.

— Пустят, у меня уже друзья есть.

— Кто это?

— Ребята.

— А старики-то — ух как недовольны!

— Да чего во мне плохого? Курю — это пустяки.

— Не это… У председателя что ты говорил, все ведь знают.

— И правду говорил… Есть, что ли, кости-то?

— Сырых тебе, вываренных?

— Любых.

Друзей у Ерошки, пожалуй, было немного, разве только один Антипка Синдерюшкин. Жил он на отлете с матерью-старухой и с целой оравой братьев и сестер. Антипка — старшой, все прочие — мелочь. Жил Антипка бедным-бедно. По летам он с матерью работал в Хохловке поденно: жал, косил, возил сено, а по зимам запрягал свою хилую лошаденку в розвальни, усаживал в них всю семью и уезжал в дальние заводы и деревни просить милостыню. Так и ездил всю зиму, возвращался в Хохловку по последнему санному пути.

Вот с ним-то и сдружился Ерошка, сразу поняли оба, что они одна стать — голь и сироты, чужаки в Хохловке и надо им держаться вместе.

Ночью Ерошка взял кости и пошел к Антипке. Спал Антипка на сеновале, не было у него высокого забора и злого пса во дворе; залез Ерошка на сеновал, нашел Антипку и разбудил.

— Дай мне лагун с дегтем!

— Зачем? Куда ты?

— Завтра узнаешь. Я тебе верну его, через час принесу.

— Бери, зачем только?

— Говорю, узнаешь все.

Взял Ерошка лагун и, крадучись близ стен и заборов, к дому лавочника Аверьяна. Первый богач Аверьян в Хохловке и первый контра. Оглядел Ерошка улицу — пусто там и тут, везде. Кисть в лагун и давай водить ею по забору. Почуял Ерошку пес и к забору, загремела цепь.

Не успел гавкнуть пес, как Ерошка кинул ему через забор сырую кость. Схватил ее пес и начал грызть с довольным ворчанием, а Ерошка пишет по забору, торопится… Кинет псу косточку и опять пишет, пишет.

Тишь на улице, пустыня.

Застучал в другом конце улицы сторож березовой колотушкой и пошел в обход. Кинул Ерошка псу последние кости, сделал еще несколько взмахов кистью — и с лагуном на задворки, оттуда к Антипке на сеновал.

— Готово, лагун привязал к телеге.

— Чего ты делал?

— Забор у Аверьяна расписал.

— Расписал?

— Да, стенгазету… Забор-то уж больно хорош — широкий и высоченный! Весь я его закатал, утром читать будем.

— Догадаются сразу, что твоя работа.

— Пусть.

— Побить могут.

— Не посмеют. Я не чего-нибудь написал, а лозунги. Если он меня побьет, то будет самый последний контра и враг Советской власти.

Проснулись хохловцы, пошли по делам и обомлели — на Аверьяновом заборе дегтем было написано сверху:

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»