Алексей Ковальчук – Экономическая политика правительства Екатерины II во второй половине XVIII в. Идеи и практика (страница 2)
Тем не менее необходимо отметить и положительные явления. Они касались в первую очередь книговедения. Развернутые исследования в этом направлении привели к образованию целого мощного пласта книговедческой литературы. Среди всего многообразия изданий, как справочных, так и исследовательских, трудно выделить отдельные. Каждое по своему уникально, будь то региональные каталоги книг гражданской печати из отдельных собраний или специальные изыскания, например скрупулезное исследование Д. В. Тюличева[18]. Без них трудно составить представление о культурном пространстве, в котором пребывала элита российского общества XVIII в., включая и слой правительственной бюрократии.
Кроме того, прослеживалась отчетливая тенденция возрастающего интереса к проблемам просвещенного абсолютизма в самых различных ипостасях. Одним из наиболее заметных его проявлений стал историко-правовой подход, продемонстрированный в работах О. А. Омельченко[19]. В монографии автора осуществлен детальный и самый полный на сегодняшний день анализ основных законодательных актов периода екатерининского правления с целью показать очевидное стремление верховной власти к укреплению основ «правового абсолютистского государства». Причем автор, в отличие от абсолютного большинства ученых-правоведов, не ограничился привлечением опубликованных законодательных источников. Дополнительно к ним он находил малоизвестные и совсем новые документальные материалы из архивных собраний. Правда, без должного источниковедческого описания и атрибутации. Поэтому немало высказанных им суждений, например относительно авторства того или иного документа, звучат категорично и не всегда убедительно.
Существенному углублению представлений о торговой деятельности западноевропейских купцов в России на протяжении XVIII в. способствует капитальная монография В. Н. Захарова[20]. Основанная на разнообразном документальном материала, она позволяет увидеть меркантилизм в действии во всех его конкретных проявлениях, ощутить биение «пульса негоции» через данные о величине торговых оборотов, номенклатуре товаров и объеме внешнеторговых пошлин.
Самого пристального внимания заслуживает диссертация К. Д. Мондэя, посвященная экономическим воззрениям Е. Ф. Канкрина как яркого представителя бюрократической элиты николаевской поры[21]. Ее можно было бы назвать свидетельством некоторых перемен в отношении предмета исследований применительно не только к экономической, но также и к исторической науке, если бы работы подобной направленности не относились к редким, спорадическим явлениям и к тому же обращались к предшествующему, более раннему периоду.
К сожалению, этого не наблюдается, если судить по последнему ценнейшему библиографическому справочнику изданий, посвященному Екатерине II[22].
Общее не самое благоприятное впечатление несколько скрашивает выход в свет первой фундаментальной публикации избранных документов братьев Шуваловых, Петра Ивановича и Ивана Ивановича, оставивших после себя весьма заметный след и неоднозначные оценки современников[23]. Очевидно их весьма заметное влияние на экономическое развитие страны прежде всего благодаря энергичной деятельности первого из братьев. Оно еще нуждается во всеобъемлющих оценках и требует специального монографического исследования, хотя имеются все необходимые предпосылки в виде двух близких по тематике кандидатских диссертаций[24]. Возможно, указанная документальная публикация явится прологом к углубленному изучению воззрений представителей правительственной бюрократии второй половины XVIII в.
Пока же приходится констатировать явный недостаток внимания отечественной историографии к экономическим проблемам, стоявшим перед Российской империей в этот период. Он отчетливо просматривается и в недавно вышедших коллективных трудах.
В первую очередь следует назвать новейшее издание, посвященное реформам на протяжении российской истории[25]. Раздел, посвященный реформам Екатерины II, отчетливо отразил все достоинства и недостатки современного знания о происходивших в данный период реформационных усилиях верховной власти. К несомненным удачам можно отнести стремление к преодолению ряда застарелых историографических стереотипов, в частности при изложении хода и результатов губернской реформы, которую в действительности никак нельзя считать прямым ответом на пугачевщину. На этот счет в разделе приводятся емкие и аргументированные доводы.
Однако страницы, на которых освещаются экономические преобразования, оставляют немало вопросов. При заметных попытках уйти от некоторых прежних ошибочных суждений тем не менее в целом этого сделать не удалось. Основной недостаток обусловлен очевидным дефицитом специальных исследований. Но имеются и просчеты другого рода, вызванные скорее небрежностью и невнимательностью. Взять хотя бы июльский указ 1762 г. Он, правда, упоминается, но без какой-либо связи со своим якобы «двойником», указом Петра III от 28 марта того же года, легко доступным в ПСЗ. А ведь оба указа явились заметными вехами во всей экономической политике правительства, став прологом дальнейшего реформирования всей экономической системы. Не говоря уже о фактическом провозглашении в них норм экономической свободы, о которой в разделе вообще не упоминается.
Имеются и явные фактические ошибки, особенно бросающиеся в глаза. Впрочем, они опять-таки проистекают от общей неразработанности темы, но от этого не перестают быть ошибками. Утверждение (пусть и в виде предположения) о невнимании Екатерины II к проблеме преодоления диспропорции между численностью сельского и городского населения[26] не соответствует действительности. Императрица в своих первоначальных замыслах, изложение которых опубликовано[27], даже выдвигала план строительства малых городов именно ради создания слоя свободных ремесленников, без которых считала невозможным дальнейшее развитие мануфактурной промышленности.
Трудно полностью принять оценку гильдейской реформы Екатерины II, предложенную в данном многотомнике. Наверное, и сама императрица, приступая к реформе, до конца не осознавала всех последствий предпринимаемого ею шага – одного из самых значимых деяний, осуществленных в годы ее правление. Однако спустя почти два с половиной столетия настает пора посмотреть на реформу другими глазами. Она отнюдь не ограничивалась улучшением качественного состава гильдейского купечества, хотя и в этом, безусловно, ее немалое значение. Но гораздо важнее созданный прецедент – переход к созданию нового предпринимательского слоя на основе принципа свободной конкуренции. В этом – квинтэссенция реформаторских усилий императрицы, итог провозглашенной ею политики экономической свободы (не всегда замечаемый не только ее современниками), благодаря которым в 80–90-е гг. XVIII в. происходила быстрая ломка прежних отношений и возникновение еще достаточно неустойчивого, хрупкого экономического режима, являвшегося предвестником складывания буржуазных отношений. На конкретные показатели протекавшего процесса, в том числе статистические, имеющиеся в современной научной литературе и по неизвестной причине оставшиеся незамеченными в данной итоговой работе, указывать даже как-то неловко.
Пробелы отечественной историографии особенно заметны на фоне многочисленных трудов зарубежных коллег применительно к эпохе Просвещения, авторов которых можно причислить к отдельному цеху «историков-экономистов», по определению Дж. Мокира, сделанному в специальном обзоре[28]. В данном объединении можно даже распознать отдельные течения, особенно со времени выхода едва ли не ставшего классическим двухтомника Э. Хекшера «Меркантилизм»[29]. Среди них в последние десятилетия особенно заметным становится институциональное направление, увязывающее происходившие в обществах экономические изменения с возникновением и утверждением политических институтов.
Даже попытка беглого сравнения протекавших в России второй половины XVIII в. изменений позволяет увидеть определенное сходство с аналогичными явлениями в ряде западноевропейских стран, имевшими место пусть не совсем синхронно и с определенной спецификой (в первую очередь это касается рентоориентированной направленности экономик Франции, Великобритании, Нидерландов, Германии, Испании, Португалии[30] в период безусловного господства меркантилизма). Здесь заметна та же, что и в России, излишняя регулирующая роль государства, проявившаяся в поддержке монополий, насаждении привилегий, запретов, протекционистских тарифов. И постепенный отказ под влиянием идей Просвещения от меркантилистских постулатов в пользу утверждения механизмов свободного рынка. Причем, если судить по работе Дж. Мокира, зарубежным специалистам трудно составить полное представление об экономических проблемах, стоявших перед российской экономикой в период правления Екатерины II.
Однако не все так однозначно. Изабель де Мадарьяга, один из самых авторитетных за рубежом «екатериноведов», не прошла мимо экономических воззрений русской императрицы и со свойственной ей скрупулезностью, испытывая явный дефицит необходимых материалов, тем не менее совершенно верно отметила наиболее важные черты представлений монархини. Они, в частности, касались не только влияния на Екатерину II идей физиократов и вытекавшего отсюда повышенного внимания к развитию земледелия и агрокультуры, но также поощрения в первую очередь мелкого домашнего крестьянского производства в отличие от крупных мануфактур, деструктивно влиявших на привычный сельский уклад из-за массового оттока крестьян в города. Совершенно справедливо также отмечено влияние гильдейской реформы 1775 г. на рост предпринимательской активности, на возникновение множества мелких и средних производств, особенно в текстильной промышленности, субъектами которой стали выходцы не только из низового городского купечества, мещанства, но даже из крестьянства, включая крепостное[31].