Алексей Котов – Журнал «Парус» №74, 2019 г. (страница 14)
– Живи и здравствуй, и будь счастливой…
***
– А где же была я? – вопрошала Алька, рассматривая старый черно-белый снимок. На снимке была бабушка – совсем еще молодая, с маленькой дочкой на руках, и дед, которого Алька помнила смутно. Слишком мала была, когда он умер. Но познакомиться с внучкой успел, нянчился с ней, пока мог. А девочка с фотографии выросла, вышла замуж и дала жизнь Альке.
Мама смеялась:
– Ты была в планах! Ждала своего часа. У Господа Бога всё по полочкам. Всему свое время, и для каждого свой черед.
К удивлению Альки, и бабушка когда-то была маленькой девочкой. Правда, давно это было, так давно, что трудно даже представить. Но она так же плела косички, смотрела на радугу, провожала взглядом облака, похожие на лошадок. Так же любила свою маму.
Алька жила и в ее планах. Иначе и быть не могло.
– Правда ведь, бабушка? Ты меня ждала?
– Ждала! Только это наш с тобою секрет.
– Вот какая я, – радостно улыбалась Алька, – долгожданная!
А секреты хранить она научится. Непременно научится! Сколько их еще впереди…
***
Один секрет у Альки был всегда. Это был Голос. На него она шла, как на свет, ему верила безоглядно и не перечила никогда. «Ты только не молчи, – просила она, – только не молчи…»
Голос приходил к ней откуда-то из тишины, из самой ее глубины:
– Жизнь – это драгоценная длинная лента. От мамы к дочке и дальше, дальше тянется она из века в век. Прими ее с радостью. Не оброни. Не оборви. Продолжи. Раскрась в свои цвета. Вплети в свой венок.
Забудь о страхе неизвестности. О своем неизбежном уходе. Сделай первый вздох. Сделай первый шаг. Живи и здравствуй! И будь счастливой…
***
– Мама, мы в экране телевизора, да? Там вся наша жизнь, и за ней наблюдают оттуда? – стремилась разгадать тайну Голоса маленькая Алька, запрокидывая голову и глядя вверх, пытаясь заглянуть высоко-высоко. Туда, где, распустив белые паруса, медленно плыли в бездонной синеве небес воздушные кораблики – облака.
Мама удивленно пожимала плечами:
– С чего ты взяла? Что за фантазии? Мы сами себе хозяева. Вольны жить как хотим. Но правильнее все-таки жить по совести, украшать мир, радовать людей, нести в мир добро и любовь.
Алька шла к самой мудрой:
– Бабушка, а жизнь, она и вправду – лента? Она не исчезнет? И ты всегда будешь рядом? Я слышу, как Голос говорит: «Живи и здравствуй»… а никого рядом нет. Не таи, бабушка, расскажи!
Бабушка обнимала внученьку, гладила по головушке бедовой:
– Буду с тобой долго-долго. Здесь, на земле. А на небе всех нас ждет Господь Бог, Отец наш небесный. Все мы – его дети, все к нему и уйдем. На небеса. Когда-нибудь. А сегодня, видишь – в небе радуга стоит… Добрый знак! Живи да радуйся, деточка!
***
– Почему свой черед для каждого? – допытывалась Алька. – Почему нужно будет уйти?
В тонких руках держала она венок из одуванчиков нежного цыплячьего цвета и алую ленту из бабушкиного сундука: как вплести покрасивее и не обронить?
– Так уж устроен наш мир, доченька, – отвечала мать. – Когда прийти нам, когда уйти из него, – это решает Бог. Длина нашей жизни – его воля. Но вот чем она будет наполнена, наша жизнь, – это зависит от нас самих. И глубина ее, и ширина – всё зависит от нас. Ты должна это знать. Живи честно. Живи радостно!
– Живи и здравствуй? И будь счастливой? – загадочно, словно произнося вслух слова секретного пароля, улыбалась Алька.
Мама согласно кивала:
– Верно. Верно, девочка моя. Живи, здравствуй, будь счастливой! Давай-ка сюда эту ленту, вплетем ее вместе. Желтый, зеленый, красный… это цвета радуги, цвета жизни и радости… Красивый веночек, тебе к лицу. Не спеши взрослеть, доченька. Живи и здравствуй, и храни тебя Бог…
Судовой журнал «Паруса»
Николай СМИРНОВ. Судовой журнал «Паруса». Запись девятая: «Струна звенит в тумане»
Так говорит Порфирий Петрович главному герою в романе «Преступление и наказание» о его «идее», «безобразной мечте», как в начале повествования обзывает её сам Раскольников. Подмечено литературоведами, что эта «струна в тумане» заимствована Достоевским у Гоголя из «Записок сумасшедшего»:
А Гоголю, возможно, это навеяно В. А. Жуковским, из его «старинной повести в двух балладах» – «Двенадцать спящих дев»:
А во второй балладе («Вадим») есть и гремящий «серебряный звонок», схожий с гоголевским колокольчиком. (У Достоевского Порфирий Петрович: «Колокольчики-то эти, в болезни-то, в полубреде-то?») И лик девы за туманом, и «под воздушной пеленой печальное вздыхало». У гоголевского Поприщина схожее состояние дается в пародийном освещении. И дорога: «несет» сумасшедшего на тройке, как челнок мчит по реке Вадима – «быстрее, быстрее» к его «прелестному виденью».
То есть «струна звенит в тумане» – хоть у Достоевского, хоть у Гоголя, хоть у Жуковского – у Василия Андреевича в особенности – это некое романтичное состояние души или вдохновения свыше*, которое к чему-то мчит сквозь «завесу туманную» своими видениями и необычными звуками как бы небесной трубы. А, заметим, как писал еще А. А. Потебня в исследовании «Мысль и язык», «в народных песнях встречается сравнение света и громкого, ясного звука» – и таким именно звуком в старинных русских книгах кровь мучеников «аки труба, вопиет к небу».
Полагаю, что тут можно закончить попытку обозначить жанр девятой записи: «струна звенит в тумане». За ней последуют и другие записи в том же звучании.
– …Сходил бы ты за солодашками
По намятой торфяной тропочке я вхожу в карликовые березки. Они мне по пояс, перепутались, как проволока: под ними, во мху, солодашки и подберезовики… Хоть и день, а одному всё равно здесь как-то не по себе.
А какая напряженная тишина начинает давить на плечи! Отпугивая её, я резче делаю шаги, чтобы громче хлестали прутья по сатиновым штанам, по сапогам царапали. Гоню напряженную эту тишину, но, кажется, она и сама-то не в силах замолчать: влилась в шум реки, заполнила долину нашу до сопок и низкого неба, наволакивается на мою детскую душу, вытесняя все чувства; заставляет оглядываться на высоковольтные опоры. Уже близко они, уже слышно, как дрожат смоленые ноги их в кочковатом болоте, отзываясь всё той же всеоглядной, всезрячей тишине. Не зря же большой черный ворон, бородатый в профиль, застыл на плече опоры так тревожно, словно слушает, и, наверно, знает столетний колымский ворон, откуда истекает эта тишина. Затягивает, сманивает в себя. И вот я решился – вошел в неё, в это большое поле галечника и человеческих костей. Кладбище заключенных…
Вдоль галечной этой чистины, окруженной болотистым кочкарником – издали высокие седые кочки странно, как тулова людей, стоят – почти километр иди! И поперек полкилометра будет…
Не раз пытался я сосчитать могилы, но к сотне сбивался со счета. Плотно лежат, бок о бок. Впереди самая страшная – красный столбик с жестяной звездой – могила стрелка, убитого в казарме своими же в драке. Ему два метра глубины: лежит там, в вечной мерзлоте, как в мавзолее. А грубые ящики щелястые заключенных втиснуты кое-как в грунт, а поверху как бы замаскированы галькой и мохом. А над галькой – т
«Мороз в пятьдесят градусов, а нас привезли в лаптях, – вспоминал отец. – Голое место в тайге. Ставьте себе палатки»… Я представлял, как снег под лаптями доходяг шуршал: жгучий, серый, как песок… «Ткнешься в него – и не встанешь»… Довоенный «Юбилейный»… послевоенный Хатыннах…
Но это всё было где-то там, за дальними, скалистыми сопками.
А у нас теперь на месте одного лагеря, бесконвойного – ровные грядки перегнивших опилок и рассевшейся штукатурки, а где второй был, за речкой – там и следов никаких на галечнике. Все остатки на дрова растащили. И ОЛПа [отдельного лагерного пункта –