Алексей Котейко – Когда в июне замёрзла Влтава (страница 10)

– Я думал, пан Резанов, вы из тех, кто мало задумывается о вере.

– Просто с час тому назад мы как раз решили отправиться на розыски в те края.

– Ооо… – понимающе протянул каббалист.

Глава 6. Mea culpa

Около восьми часов вечера – то есть за два часа до официального времени закрытия всех пражских трактиров, харчевен и погребков – двое работяг-подёнщиков миновали угол Скотного рынка у дома Фауста и зашагали вниз по Шпитальской улочке, которая когда-нибудь, возможно, будет и в этом мире называться Вышеградской.

Мужчины были одеты в суконные штаны с кожаными заплатами на коленях и суконные же куртки, изрядно поношенные и засаленные. Поверх, для тепла, оба нацепили траченные молью овчинные жилеты, на головы нахлобучили войлочные шляпы с мягкими обвислыми полями. У одного – видимо, он был побогаче – имелся потёршийся кожаный пояс, другой ограничился расшитым кушаком, на котором цветные нити вышивки от времени и грязи почти слились с чёрным фоном. Оба носили простые кожаные поршни поверх шерстяных носков, у обоих за правым голенищем торчала роговая рукоятка ножа.

Хозяин пояса, безусый и безбородый, с припухлым, будто от вечных запоев, лицом, с кустистыми бровями и длинными белыми патлами, время от времени совал руку под шляпу и начинал яростно чесаться. Его спутник, наконец, не выдержал и прошипел:

– Хватит!

– Похоже, что в этой рванине жили блохи.

– И что?

– По-твоему, откуда приходит «чёрная смерть»?

Владелец кушака – пониже ростом, чем приятель, но зато обладатель великолепной окладистой бороды, длиннющих усов и крохотных поросячьих глазок – истово перекрестился:

– Тьфу на тебя! От миазмов, известно. А те – Божья кара.

– От блох она приходит, – проворчал первый, снова запуская пятерню под шляпу. – Блоха кусает заразного человека и переносит заразу на здорового.

– У нас, по счастью, заразных нет.

– Ты не представляешь, сколько всякой дряни есть помимо чумы, – вздохнул первый.

– Хватит жаловаться. Придёшь домой – попросишь своих женщин нагреть воду, Эвка тебе накидает в бочку всяких нужных травок, попаришься – и дело с концом. Ты же вроде ни разу за три года и не болел?

– Не болел, – согласился Максим. – И не хочу начинать.

– Ну и не начинай. У меня вот поршни на честном слове держатся, подошва такая тонкая, что я каждый камушек ощущаю во всём многообразии его граней. Но я же не жалуюсь! Кстати, нам бы хорошо и имена сменить. Твоё уж больно звучное.

– А твоё?

– И моё тоже. Есть предложения?

– Болек и Лёлек, – проворчал Макс, срывая с головы шляпу и принимаясь ловить в волосах настырную блоху. Иржи, с недовольством поглядывая на эту охоту, заметил:

– Ты всё равно запросто можешь подцепить ещё десяток в Эмаузах.

– Там правда всё так скверно, как считает пан Чех?

– Ну, пан Чех – строгий католик, для него утраквисты немногим лучше чертей. Но в Эмаузском трактире в самом деле собирается очень разношёрстная публика.

– А кто этот Филономус?

Иржи с удивлением воззрился на друга:

– Пан Резанов чего-то да не знает про Золотую Прагу?! Вот те на… Не думал и не гадал такое услышать.

– Хватит издеваться.

– Ладно, не держи обиду, – Иржи деловито разгладил пальцем усы, но старания были тщетны: вместо грозно закрученных «бараньих рогов» всё равно опять получилась скорбная вислая поросль, которой мог бы позавидовать пан Чех. – Вообще зовут его Матоуш Бенешовски, он не только аббат, но и ректор университета. Один из самых учёных мужей Праги, водит дружбу с паном Браге и паном Кеплером – с первым больше потому, что сам задира, каких поискать, и выпить не дурак. Со вторым – потому что сведущ в математике, хотя, конечно, уступает пану Кеплеру. Но, к слову, вовсе не считает зазорным признавать его превосходство. Кстати, с паном Фаустом они тоже приятели, но тут оба сошлись уже по части алхимии. Случается, на два-три дня запираются у одного из них дома над своими колбами и ретортами. Между прочим, нынешние Эмаузы – это в каком-то смысле продолжение университета. Там останавливается много бродячих философов, астрономов, поэтов, живут некоторые из студентов, и в пивной не только пьют и поют похабные песенки, но и проводят научные и богословские диспуты. Тогда там собирается совсем иная публика, чем в обычные вечера.

– А в обычные?

– В обычные не забывай, что нож у тебя – в носке справа. И всеми святыми заклинаю, не ляпни чего-нибудь в своём духе. С такой рожей ты и считать до пяти должен с трудом, а из знаний об окружающем мире усвоить только «Отче наш» и то, что правителя нашего королевства зовут Рудольф. И уж тем более простому подёнщику неоткуда знать, что там ещё только будет.

Резанов с силой сжал пальцы, потом поднёс их ближе к глазам, с отвращением разглядывая пятнышко крови от раздавленной блохи.

– Вернусь – спалю эти тряпки, – угрюмо пообещал он.

* * *

В бывшей трапезной, а ныне кабачке «На Слованах», было людно и шумно. В спёртом воздухе пахло мокрыми кожухами, потом, пивом, кислой капустой и подгоревшими шпикачками. В углу трое солидного вида господ – то ли купцы, то ли чиновники из ратуши – дымили трубками. На них со смесью зависти и недовольства поглядывали сидевшие за соседним столом школяры.

Подавальщик – долговязый прыщавый парень в когда-то белом, но теперь заляпанном и мятом фартуке – приветственно взмахнул рукой и пристукнул костяшками пальцев о ближайший стол, за которым имелась пара свободных мест. Соседом Иржи слева оказался сухонький старичок, который, казалось, заснул над своей кружкой пива. Соседом Максима справа был широкоплечий верзила-тролль, о чём-то быстро говоривший с сидевшим напротив него гномом. Время от времени собеседники покатывались со смеху. Макс прислушался, но речь соседей показалась ему тарабарщиной: те беседовали на каком-то жаргоне, в котором привычные чешские слова были исковерканы практически до неузнаваемости, а те, что всё-таки узнавались, явно имели совершенно иное значение.

На столе появились две глиняные кружки с пивом и тарелка, на которой с одной стороны лежали ломти чёрного хлеба, а с другой – шпикачки и маринованные целиком луковички.

– Два крейцера. Деньги вперёд, – равнодушным тоном потребовал прыщавый и, получив плату, удалился.

– Надо было торговаться, – вполголоса буркнул Иржи. – Хватило бы с него и крейцера!

– В следующий раз платишь ты.

– Как скажешь.

Прихлёбывая пиво, оказавшееся вполне приличным на вкус, Макс осторожно оглядывал зал. Пан Бецалель дал достаточно подробное описание того, как теперь одет беглый монах. Пока Шустал и Резанов переодевались и мазались средством со Златой улички, пан Чех, взяв в конюшнях кордегардии пегую лошадку, объехал все пражские ворота и убедился, что человек с соответствующими приметами город не покидал.

Круг поисков, таким образом, сужался уже до Нового Места, и Максим интуитивно ощущал, что идея отправиться в Эмаузы была правильной. Правда, среди посетителей кабачка не обнаружилось никого, хотя бы отдалённо похожего на беглого монаха – но ведь и до конца вечера ещё было порядочно времени. Несмотря на действующие строгие запреты, это заведение, по словам Иржи, никогда не закрывалось раньше полуночи.

– Доброго вечера, достопочтенные паны.

Шустал, делавший глоток из кружки, закашлялся, и часть пива осталась на его длинных усах. Макс ошарашенно наблюдал, как взамен куда-то подевавшихся гнома и тролля на лавку – на оставленное гномом место – садится худой длинноносый человек с козлиной бородкой и завитыми усиками. Резанов сразу узнал и зелёный дублет, и тирольскую шапочку с алым петушиным пером. Тёмные глаза под острыми бровями смотрели чуть насмешливо.

– А вам, почтеннейший пан, разве полагается… – капрал-адъютант многозначительно смолк.

– Полагается, полагается, пан Болек, – старый знакомый приветственно отсалютовал ему глиняным стаканом, от которого шёл терпкий аромат глинтвейна. – Можно, пожалуй, даже сказать, что я – в своём законном праве.

– А пан Чех, выходит, не так уж неправ, – вполголоса заметил Иржи, вытирая пиво с усов. Петушиное перо на тирольской шапочке качнулось в его сторону и подсевший, перегнувшись через продолжавшего спать старичка, заговорщически подмигнул Шусталу:

– Не люблю радикалов, но иногда и они выдают дельную мысль.

– Надеюсь, почтеннейший пан… – снова вмешался Максим.

– Помню, помню: вы не любитель договоров и сделок. Но я сегодня с совсем другим предложением. Это скорее рекомендация.

– Нам?

– Вам или пану Томашу, – собеседник с безразличным видом пожал плечами. – Вам, если вы намерены продолжать выполнение порученного вам дела. Ему – если он решит перепоручить это дело кому-то ещё. Не надо.

– Что – не надо?

– Это и есть рекомендация. Не надо лезть в то, что вас не касается. Оставьте пана Ареция его судьбе.

– Кого-кого?

Тонкие губы под длинным носом изогнулись в насмешливой гримасе.

– Простите. Вы же даже не знаете его имени. Ах, эти женщины! Что им до несущественных деталей!

– Вы про монаха?

– Про него самого.

Приятели переглянулись с некоторым смущением. Хеленка в самом деле забыла назвать им имя беглеца, а настоятель Страговского монастыря, похоже, был уверен, что имя ночной вахте прекрасно известно, и не посчитал нужным его уточнять.

– Пан Ареций, – задумчиво повторил Макс, словно проверяя, как теперь будет восприниматься образ беглого монаха, когда к описанию внешности добавилось и имя.