Алексей Корнелюк – Шесть правил для мёртвого человека (страница 4)

«Шесть правил. Если выполнять всё честно, я должен выжить».

Я перелистнул страницу.

Первое правило было подчёркнуто красной ручкой.

«Делай только то, что хочешь».

Под ним Илья написал:

«Сегодня попробовал. Пока жив».

Я закрыл блокнот. В номере было тихо. За стеной кто-то кашлянул. На улице проехала машина. В соседнем здании погасло одно окно.

Я снова открыл блокнот и начал читать.

Глава 2. Мальчик, который хотел барабаны

Первая запись Ильи Серова была датирована мартом. Год я не называю не из уважения к частной жизни мёртвого человека, а потому что частная жизнь мёртвого человека — это вообще странная вещь. Пока человек жив, его тайны принадлежат ему, жене, браузеру и, возможно, терапевту, если он платил вовремя. После смерти всё это внезапно превращается в материалы: дневники, переписки, голосовые, чеки, фотографии, лекарства на полке, грязная кружка в раковине. Жизнь становится папкой. Папка — уликой. Улика — чужим способом не сойти с ума.

Я сидел в гостиничном номере, пил воду из пластиковой бутылки и читал чужую попытку выжить.

«Сегодня не поехал к тёще. Первый раз за двенадцать лет. Марина сказала: “Ты серьёзно?” Я сказал: “Да. Я не хочу”. Она смотрела так, будто я достал пистолет. Потом спросила: “А что случилось?” Я сказал: “Ничего. Просто не хочу”. Потом ждал, что случится что-то страшное. Инсульт у тёщи. Развод. Пожар. Бог спустится и скажет, что я плохой человек. Ничего не случилось. Я лёг на диван и смотрел футбол. Не умер. Странно».

Я прочитал эту запись два раза. Потом третий. Не потому что она была особенно важной. Наоборот, она была почти смешной. Взрослый мужчина, тридцать восемь лет, работа, жена, ребёнок, ипотека, живот, который он наверняка втягивал на фотографиях, — и восторг от того, что не поехал к тёще. Если бы он пришёл с этим на мою лекцию, зал бы смеялся, я бы сказал что-нибудь про то, что взросление начинается не с квартиры, секса и налогов, а с первой честной фразы: «Нет, я не приеду есть ваш салат с крабовыми палочками, потому что крабов там нет, а желание умереть есть». Зал бы зааплодировал. Илья бы, возможно, записал. Потом, если верить Марине, однажды умер бы на кухне.

Вот в чём была проблема с мёртвыми читателями: они портили хорошие формулировки.

Я открыл свою книгу на первой закладке. Илья подчёркивал аккуратно, линейкой или чем-то похожим. Это меня почему-то разозлило. Люди, которые подчёркивают линейкой, всегда опаснее тех, кто пачкает страницы хаотично. Хаотичные хотя бы понимают, что жизнь не обязана быть ровной. У Ильи всё было выстроено: красная ручка — важное, синяя — сомнения, карандаш — вопросы. В полях стояли даты. Иногда восклицательные знаки. Иногда короткие фразы, похожие не на заметки, а на попытки оставить себе следы, чтобы потом не потеряться.

На странице с главой «Право хотеть» он обвёл мой абзац:

«Человек, который годами делает то, чего не хочет, однажды перестаёт понимать, где заканчивается чужая жизнь и начинается его собственная».

Рядом Илья написал:

«Вот это. Прямо это. Я не знаю, где я».

Я закрыл книгу и посмотрел в окно. В доме напротив горело два окна. В одном кто-то смотрел телевизор. В другом женщина в халате поливала цветы на подоконнике. Ночь делала людей честнее, но только со спины. Со спины все выглядят немного виноватыми.

Телефон завибрировал. Рубен.

Я не ответил.

Он позвонил снова. Потом прислал сообщение: «Ты жив?» Потом ещё одно: «Если нет, дай знать, надо перенести интервью». Потом: «Историю с женщиной не обсуждай ни с кем. Утром юрист».

Рубен умел в трёх сообщениях совместить заботу, цинизм и угрозу. В этом смысле он был цельным человеком.

Я написал: «Не сейчас».

Он ответил мгновенно: «Вот именно сейчас».

Я перевернул телефон экраном вниз. Это был мой любимый способ решать проблемы: лишить их подсветки.

Блокнот Ильи лежал раскрытый. Следующая запись:

«Попробовал сказать маме, что не смогу приехать чинить шкаф. Она сказала: “Понятно. Мы тебе больше не нужны”. Раньше я бы поехал. Сегодня не поехал. Потом весь вечер хотелось рвать кожу с рук. Марина сказала, что я сам на себя не похож. Я сказал, что, может быть, впервые похож».

Я знал эту фазу. Мы все её любим. Психологи, коучи, авторы книг, ведущие курсов, продавцы внутренних свобод. Фаза, где человеку стало плохо, но он уже научился называть это ростом. Удобная фаза. Человек страдает, но благодарит. Его трясёт, но он покупает следующий вебинар. Он не спит, но пишет в сторис: «Я наконец выбираю себя». Снаружи это выглядит как прогресс. Внутри иногда просто рушатся старые стены, а крыша ещё не построена.

Я хотел написать на полях: «Илья, тут надо было остановиться. Не героизировать ломку. Не путать тревогу с доказательством правильности пути. Позвонить кому-то. Найти терапевта. Не меня, желательно. Живого. Нормального. С кабинетом, салфетками и способностью выдерживать тишину».

Но Илья был мёртв. Мёртвым поздно оставлять комментарии.

Я встал, прошёлся по номеру. Гостиничный ковёр глушил шаги так, будто не хотел быть свидетелем. На столе лежали пакет Марины, книга, блокнот, флешка, пачка распечаток и конверт с письмами. Слишком много бумаги для одной смерти. Живые люди вообще производят неприлично много следов, учитывая, как быстро потом исчезают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.