Алексей Корал – Хроники Чёрного Нуменора: Тень Морремаров (страница 1)
Алексей Корал
Хроники Чёрного Нуменора: Тень Морремаров
Пролог.
Часть Первая: Песня о Морремарах (Отрывок)
Внемлите, дети суши и пены, покуда ветры носят крики чаек над гнилыми причалами Умбара! Я поведаю вам не о камне и железе, но о крови и пучине. О роде, чьё имя – Морремары, «Чёрные Владыки Морей» – некогда леденящее кровь в жилах прибрежных королевств от Серых Гаваней до пламенеющего Юга! Не адмиралы в златотканых камзолах, нет! Демоны глубин, рождённые в рёве Моря Гнева и шёпоте бездны!
Помните ли вы корабли Нуменора? Те самые, что бороздили Великое Море, когда звёзды Эарендиля были юны, а тени Моргота ещё цеплялись за хребты мира? Так вот, среди тех титанов, чьи паруса ловили ветра самого Манвэ, а штевни рассекали хребты левиафанов, были корабли Морремаров. Не суда, но плавучие твердыни, вытесанные из чёрного дуба Валинора и окованные сталью, что звенела, как плач Валар! На мачтах их реяли стяги с Морской Звездой, пронзающей туман.
Капитан Морремар! Само имя было проклятием для врага и молитвой для экипажа. Они не плавали по картам – они внемлили дыханию океана. Их взор, острый как гарпун, пронзал туман насквозь. Их длань на румпеле была твёрже скал. Говорят, первый из них, Ар-Морион, вырвал тайну Камня Альтамира из чрева самого моря, в схватке с древним кракеном, стерегущим светящуюся сферу в подводном мраке тысячелетиями! И камень сей, Сердце Бездны, стал их талисманом – не для красы, а для Власти. Он шептал им пути сквозь ярость шторма, указывал на незримые рифы, заставлял волны слушаться их воли!
Они были детьми Ульмо и Моргота в единой плоти. Их знание – не книжная пыль, а соль на губах, рубцы от канатов и холод стали в пальцах. Они постигли море – его ярость, его коварство, его неистовую душу. И море страшилось их. Корабли их не тонули – они исчезали, уходя в битву с целыми армадами, и возвращались, облепленные ракушками глубин, с трюмами, полными чужеземного золота и шёпота утонувших царств. Им приносили дань короли! Им завидовали сами Владыки Запада! Они были Столпами Моря, опорами Нуменора в его величайшей славе!
Но… высокая башня падает громче. Когда Тень накрыла Нуменор, когда волны Моря Гнева поглотили землю запада, зависть и предательство нашли лазейку в души Морремаров. Говорят, последний великий капитан, Ар-Фаразон, не их крови, но их духа, возжелал Камень Альтамира для своей безумной атаки на Бессмертные Земли. Морремары… часть их преклонила колено пред его безумием, прельщённые обетом власти над самими Валар. Иные же… иные попытались спасти Сердце Бездны, увести его прочь на флагмане «Крыло Ночной Бури». Что свершилось в роковой час? Чей нож вонзился в спину брату? Кто предал кровь свою за милость гибнущего тирана? Тайна. Ведаем лишь, что «Крыло Ночной Бури» сгорело дотла на глазах тонущего мира, а Камень Альтамира… исчез. Исчезли и величие, и честь Морремаров.
Выжившие добрели до берегов Средиземья – не владыками, а беглыми псами, несущими клеймо поражения и гнев Ульмо. Знание их стало уделом изгоев, гордыня – ядом. Они примкнули к Чёрным Нуменорцам Умбара, но тень легла на род их. Они строили корабли для Тени в Мордоре, водили Чёрные Армады… но искра истинной Морской Звезды погасла. Великие капитаны стали жалкими лордами пиратов, тайны их – обесцененными пергаментами в пыльных архивах. Морремары выродились. Корабли их – жуки на воде. Знание их – фокусы для ярмарок. Наследие – позор, жгучий, как соль в ране.
И вот… в Умбаре, этом чреве ржавчины и отчаяния, доживает последний отпрыск. Балдурин. Имя его значит «Властелин Смелости» – горькая насмешка судьбы. Он – живой монумент былому позору, «книжный моль», грызущий обрывки знаний, что некогда двигали мирами. Обугленный осколок герба – вот всё, что осталось от Морской Звезды. Но… глубже ярости, горше унижения, в сердце его тлеет искра. Искра той древней, неистовой жажды – не просто власти, а Величия. И услышал он шёпот. Шёпот о Сердце Бездны, о Камне Альтамира, затерянном в горах. Смыть позор кровью? Нет. Смыть его славой возвращенного наследия!
И вот он идёт. Из Умбара во тьму. Последняя крыса великого корабля… или последняя искра, что возожжёт пламя?
Часть Вторая: Пламя Откровения
Балдурин из рода Морремаров был тенью в собственном городе. Умбар – гигантская, гноящаяся пиратская язва на теле Средиземья, верный коготь Тени на Востоке – дышал солёной гнилью, звоном неправедного золота и смехом, от коего стынет душа. Он же, последний отпрыск грозных Владык Морей, обитал в каменной щели под сводами Архива Портовых Хроник. Мир его пах пылью забвения и кислой тоской чернил. Его «доспехами» были поношенные, когда-то тёмные одежды, его «короной» – жгучее клеймо позора, въевшееся глубже кости. Единственная ценность – острый, как нуменорский клинок, ум, точившийся о древние свитки и карты с осыпающимися краями. Но для Умбара он был лишь книжным молем, последней крысой сгнившего линкора, живым укором падению великих.
Обугленный осколок герба Морремаров – некогда гордой Морской Звезды – жёг грудь под рубахой вечным холодом стыда. Носил он его как кандалы, напоминание о дне, когда пламя поглотило не только корабль предков, но и их честь. И сей стыд, холодный и гложущий, заставил его ныне покинуть пыльный приют архива и ступить на скользкие плиты набережной Залива Чёрных Парусов.
«Вече Капитанов». Ежегодный пир гордыни и жестокости. Под чёрными стягами с кровавыми эмблемами толпились лорды пиратов, наёмные убийцы с Юга, нуменорские ренегаты с очами, полными алчности и презрения. Воздух гудел от хвастливых речей о грабежах, гремел звоном кубков и скрипел под тяжестью камзолов, сшитых из чужих гобеленов. Балдурин прижался к ледяной колонне, жаждал раствориться в камне, стать незримым. Худое, аскетичное лицо – непроницаемая маска. Лишь очи – два угля в пепле былой славы – метали ядовитые искры под тяжёлыми веками.
Он видел Кердака Кровавого Паруса – грузного, словно выброшенный на берег кит, увешанного награбленным золотом. Кердак, чей дед был юнгой на кораблях Морремаров, восседал на троне из морёного дуба, добытого бойней в Гондоре. Его гулкий хохот сотрясал воздух.
И этот хохот нашёл Балдурина. Свиные глазки Кердака, мутные от хмеля и самодовольства, уставились на тень у колонны. «Ха! А вот и наш архивный крот! Потомок великих Морремаров!» – проревел Кердак. Гул толпы стих, сменившись хищным вниманием. – «Поди сюда! Освети нас мудростью своей! Поведай, как твои предки… Жарились в смоле собственного корабля?!»
Грохот хохота ударил Балдурина, словно таран. Кровь бросилась в лицо, затем отхлынула, оставив ледяную пустоту. Пальцы впились в край плаща, ногти – в ладони. Холодная, тошнотворная волна позора смешалась с бездонной яростью, поднявшейся из самого нутра. Сделав шаг к столу, уставленному объедками и пролитым вином, он увидел лишь одно – золотую булавку на груди Кердака. Ту самую, что скрепляла обугленный осколок их родового герба! Трофей! Вырванный из рук умирающего прадеда!
«Или покажи нам свой герб, книжный червь? – продолжал Кердак, широко ухмыляясь, его жирный палец указал в воздух в сторону Балдурина. – Тот жалкий уголёк, что носишь на шее? Дай полюбоваться на пепел твоей славы! Пусть все увидят, во что обратились Морремары!»
Чья-то грубая рука толкнула Балдурина в спину. Он споткнулся, едва не пал. Рука инстинктивно вцепилась в грудь, где под тканью жгло его клеймо. В ушах зазвенело. Он слышал лишь рёв: «Покажи пепел!» «Крыса!» «Последняя паршивая овца!»
Волна ненависти и насмешек захлестнула. Холод. Глубокая, всепоглощающая ярость, что сжимала горло стальным обручем. Он вырвался, оттолкнув хохотавших пиратов, и бежал. Бежал сквозь гулкое эхо своего позора, сквозь крики, резавшие, как ножи. Бежал, покуда в висках не остался лишь тяжёлый, мерный, холодный стук собственного сердца – барабанный бой грядущей мести.
Он ворвался в свою каморку, захлопнул дверь на щеколду, прислонился к ней спиной. Дыхание рвалось из груди хриплыми рывками. Темнота. Давящая тишина. И Ярость. Не пламя, а ледяная бездна. Всесокрушающая. Она клокотала в глубине черепа, сковывая тело, выжигая стыд дотла. Жить в позоре – хуже гибели… – пронеслось в сознании, как приговор. Он сорвал с шеи кожаный шнурок с обугленным осколком и швырнул его в дальний угол. Взор упал на груду книг. Знание! Его проклятие. Его единственный щит. Его оружие.
В порыве слепого гнева он схватил ближайший тяжёлый фолиант – потрёпанные «Хроники Гавани Лун», сухую летопись забытых рейсов. Занёс книгу, дабы швырнуть в стену, разбить вдребезги эту пыльную немощь, как разбили имя его, его род… Но рука дрогнула. Знание. В нём – сила. Его сила. Сдавленное рычание вырвалось из глотки. Он швырнул фолиант на стол. Тот тяжело шлёпнулся, раскрылся, подпрыгнул и сбил глиняную масляную лампу. Лампа рухнула со звоном. Пламя, словно живой жёлтый демон, вырвалось и прыгнуло на раскрытую страницу пергамента!
Балдурин ахнул, шагнул вперёд, чтобы затушить – и замер. Огонь не пожирал страницу мгновенно. Языки голубовато-жёлтого пламени охватывали древний пергамент, и там, где жар касался поверхности, из-под слоя скучных чернил начали проступать иные символы! Словно незримая рука выводила их жаром его отчаянья и ярости.