Алексей Кондратенко – Катрина: Реквием ангела, исповедь демона (страница 5)

Катрина отпила из бокала и прикрыла глаза.

– Помнишь этот год? – произнесла она в ответ. – Сорок седьмой. Война недавно закончилась. Но её тень ещё витала над всей Европой. Люди ощутили приход зари новых времен и опьяняющую жажду жизни. В Югославии открылась знаменитая фирма звукозаписи Юготон. На первой выпущенной ими грампластинке звучали народные песни в исполнении мужского квинтета Загреба. Тем временем урожай в Бордо разлили по этим бутылкам. Жан Кокто сделал рисунок для этикетки5. Он родился в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Помнишь тот год? Последний из династии Обреновичей, король Александр вступил на королевский престол Сербии. Далеко не лучший из правителей Сербии. Прекрасная была весна. В Париже проходила всемирная выставка, приуроченная к столетию взятия Бастилии. Открылась Эйфелева башня, и её собирались разобрать после окончания выставки. А Бастилию взяли в год, когда Османская империя одно за другим терпела поражения от графа Суворова. Сначала в Фокшаны6, затем при Рымнике7. О, отец, наши глаза видели многое, и мы помним многое. Но то, что я увидела там… Такого не видел никто. Там всякая земная власть уступает могуществу первозданной тьмы.

Зан прошел и сел на позолоченную кушетку, оббитую красным шелком, стоявшую возле стены.

Катрина продолжала:

– Я выполнила сверх того, что требовалось от маршала клана стражей, от наемницы, от твоей дочери. Я вернулась оттуда, где рвется время и материя. Я пролила кровь, отдала свои силы, пожертвовала своими мечтами и желаниями, но дошла до конца. И я задаюсь вопросом, стоило ли оно того? Погоня за химерами Тентела привела меня на край гибели. Быть может, надобно поостеречься. Не приведет ли нас всех слепое следование пророчествам к гибели?

Зан с интересом выслушал дочь, а затем предостерег:

– Весьма смелое размышление.

– Полагаю, ты согласишься, что как стражи мы обязаны задаваться такими вопросами. С течением времени убежденная преданность древним традициям иссыхает в нашем сообществе. Но каждый, кого спроси, поклянется, что свято чтит Тентел. Как и я. Наши законы жестоко карают за сомнения в древних истинах, поэтому, едва ли находились те, кто допускал, что пророчества могут таить угрозу. И всё же мудрейший Понарин нынче не больно чтит заветы Тентела. А ты посылаешь меня украсть огонь с Олимпа, забывая, что Прометей поплатился за это тысячелетиями мучений8. И кто из великих лордов-маршалов прав? Ты или Понарин? Не является ли первоочередной задачей стражей выяснить, чья правота обусловит сохранность нашего рода?

Зан испытывающе воззрился на Катрину:

– Надо думать, у тебя уже созрел ответ.

– Столь скорый ответ говорил бы о предубеждении и нежелании бороться с теми вызовами, которые встретила я, – взгляд Катрины обратился к её свежему шраму под ключицей в отражении. – А я их не страшусь. Я хочу знать, что проливаю кровь не зря и не во вред всем нам. И что кровь людей, которая сейчас на мне, была пролита не зря.

– И что же нам делать с нашими исконными традициями и их пророчествами, обещающими процветание на страницах Тентела, но угрожающими погибелью при всякой попытке дотянуться до их воплощения? – поинтересовался Зан с плотоядным азартом, как о предмете, способном прояснить их позиции, но, не проявляя ни капли нужды в советах.

Катрина допила вино из бокала и движением, исполненным грацией, как и любое другое её движение, поставила бокал рядом со свечами.

– Доверяясь обещаниям прошлого, мы должны помнить о риске будущего, – не задумываясь, предложила наемница. – И когда придет время выбирать между древними суевериями и стратегией выживания нашего рода, мы обязаны сделать правильный выбор.

Лорд-маршал Вэллкат слегка склонил голову в знак одобрения – таким едва заметным кивком монархи прошлого вершили судьбы, милуя и вынося приговоры.

– Ты рассуждаешь мудро. Но с правильным выбором у тебя бывают проблемы. И твои приоритеты становятся причиной немалых хлопот.

Стальной тон осуждения зазвучал в голосе Зана Вэллката, застав Катрину врасплох. И она стояла молча, в незнании, в чем она повинна вновь перед самым суровым судьей её жизни.

Поднявшись, приблизившись к Катрине, Зан продолжал:

– Ты хочешь знать, что кровь людей, убитых чтобы жила ты, пролита не зря. Ты веришь, что в том вина моих поручений? Что наша преданность Тентелу обрекает невинных на смерть? На моей ли совести кровь людей, исцелившая тебя, ангел? Кровь дюжины душ, которая сохнет сейчас на твоей коже! – тихая буря уже начинала клокотать в голосе отца Катрины, но говорить прямо Зан не спешил. Словно зная, что неведение для его бесстрашной дочери страшнее приговора. Впрочем, наемница уже догадывалась, о чем рано или поздно упомянет Зан. – Этого можно было избежать, если бы ты не протянула драгоценное время, пока серебро заживо жгло тебя изнутри.

Лорд-маршал Вэллкат, наконец, подобрался к тому, что его беспокоило всю дорогу, пока они ехали в поместье Вормана. Всю дорогу, пока израненная дочь без чувств и признаков жизни лежала на его руках.

– Ты желаешь отчитать меня за мой отказ убить фотографа? – покорно спросила Катрина, но не удержалась от сарказма: – Что же для тебя важнее, великий лорд-маршал, жизнь дочери или смерть незнакомца?

Зан ответил лишь прямым разъяренным взором своих извечно желтых глаз, и Катрина невольно потупила взгляд.

Прозвучало то, что пламенело в лорде-маршале неугасимой яростью. Фотограф калининградского журнала Марк Меерсон помогал Катрине выполнить последнее задание, окончившееся сегодня ночью в лечебнице Красные Дубы. Фотограф, торгуясь за спасение которого, Катрина чуть не потеряла свою жизнь.

По мнению Зана, вспомнив фотографа, наемница выдала себя.

– Я сам хотел поговорить об этом фотографе, но думал отложить до того, как ты восстановишься. Что ж… Ты часто споришь, порой бываешь слишком пристрастна, выполняя задания. В тебе хватает излишних эмоций и привязанностей. Но упрашиваешь оставить людям жизнь ты очень редко. И когда это происходит, дальше ничего хорошего ожидать не следует.

Катрина предпочла бы избежать этой темы, и демонстративно стала развязывать свои ботинки военного кроя, поставив ногу на край ванны.

– Не вини меня в том, что я умею принимать правильные решения самостоятельно, – сказала она тоном, завершающим разговор.

– Сегодня ты приняла неправильное решение. Ты дозволяешь себе недопустимые прихоти. Мое мнение таково: нужно было убить фотографа. И его нужно убить.

Безапелляционный вердикт Зана грянул окончательно.

Катрина отставила ботинки и воззрилась на него с непониманием:

– Почему ты так этого жаждешь?

– А чем так ценен этот фотограф? – плотоядно спросил Зан.

Наемница отвернулась от слов отца:

– О нем пора забыть. Я прошу прощения, лорд-маршал, за то, что отвергла твою волю на глазах у Виктора и его подданных. Возможно, нам всем стоит умерить эмоции. Не забывай, ты всему меня научил, а значит мои несовершенства – твои ошибки.

Но попытка не удалась:

– Я видел, как этот фотограф смотрел на тебя, – не унимался Зан. Его снежно белое лицо исказила маска презрения. – Смотрел с трепетом, с надеждой, как на свою спасительницу.

– Они все так смотрят на нас. Будто мы боги, – возразила Катрина.

– И я видел, как смотрела на него ты, – с угрозой произнес её отец, из-за чего Катрина притихла. Голос лорда-маршала зазвучал вкрадчиво, с долей издевки. – Весьма необычный для тебя взгляд. Такой сочувственный, встревоженный. Сердечный, – с омерзением скривился он.

– И поэтому ты решил, что спасти меня нужно ценю его крови?

– Он свидетель. Я не нахожу уместным, что ты питаешь слабость к этому человеку.

Молния озарила окна. В её свете стало заметно, насколько несущественна разница в возрасте дочери и отца.

– Ты попусту беспокоишься, – поспешила заверить Катрина. – Марк мне безразличен, что бы ты себе ни мнил. Но с другой стороны, он мне ещё может пригодиться. Прошу, оставим это. На сегодня хватит с меня обязанностей.

– Обязанности будут всегда! – повысил голос Зан, и свечи в ванной разом зачадили черным дымом. – Что за безответственные суждения я слышу от тебя? На трех кланах лежит обязанность защищать лордоков. И по праву рождения тебе надлежит извечно нести этот долг, ибо мы стражи. От меня не скрыть истину! Ты привязалась к фотографу. В тебе столько слабостей! Ты вся в свою мать, даже не знаю, более хорошо это или плохо.

На этих словах Зана Катрина встрепенулась. Лицо красиво нахмурилось. Как ножом Катрину порезало напоминание о любимой матери. И теперь наемница пребывала в ожидании осквернения её имени, но сегодня Зан остановился на сказанном.

Тогда Катрина настойчиво проговорила:

– Мама не была слабой.

Зан с сомнением отвернулся.

– Она не была слабой, отец, – тверже повторила Катрина.

В ответ отец лишь молча смотрел ей в глаза, а она не отвела глаз в сторону. Катрина свято верила в свои слова. Так они безмолвно глядели друг на друга ещё с минуту. И на лицах каждого по-своему проступала горечь давно погребенных воспоминаний.

– Я мог потерять тебя сегодня, – спокойнее произнес Зан. – Из-за оказанной тобою милости к этому фотографу. Ты рисковала всем ради очередной мимолетной жизни. Напоминает случай с Джульетт Феннинг, не правда ли?

– Какой случай? – невозмутимо подняла брови Катрина. – Не было никакого случая. Мы тогда добились, чего хотели.