Алексей Конаков – Евгений Харитонов. Поэтика подполья (страница 54)

Впрочем, целый ряд возможностей «пробиться» существует прямо здесь и сейчас, в самых недрах брежневского «застоя». Так, в мае 1981-го к Харитонову обращаются Николай Климонтович и Евгений Козловский с предложением переделать в пьесу сказку Владимира Одоевского «Городок в табакерке» (2: 131). Для Харитонова это очередной шанс выйти из «подполья»: пьесу планируют поставить на одной из интереснейших площадок театральной Москвы – в Театре имени Станиславского; режиссером будет Ольга Великанова (2: 131), а главную роль исполнит жена Евгения Козловского Елизавета Никищихина[791], известная зрителям благодаря спектаклям Анатолия Васильева.

К удивлению друзей, считавших переделку сказки рядовой и довольно скучной халтурой (2:131), Харитонов воспримет работу очень серьезно и менее чем за месяц напишет пьесу «Дзынь». Произведение сложное и многослойное, «Дзынь» среди прочего развивает идею, найденную Харитоновым в последней вещи «великого пятичастия» – литературный сюжет как побочный результат функционирования какого-либо механического устройства. И если в случае «В холодном высшем смысле» таким механическим устройством была пишущая машинка, то в случае «Дзынь» им оказывается описанная Одоевским музыкальная шкатулка – полностью детерминированный (и оттого немного жуткий) мир, действующий по неизменным механико-математическим законам: «Пружинка щиплет Валика, Валик хватает за ноги Молоточков, те руками колотят Колокольчиков, те говорят слово „дзынь“» (405). Но именно в условиях заранее заданного порядка, правила и закона Харитонов чувствует себя уверенно и уютно; поскольку сюжет создается однозначно сцепленными между собой механизмами, постольку автор свободен для пристрастного разглядывания декораций, для ощупывания молоточков («бум!»), для слушания колокольчиков («дзынь!»), для экспериментов с входящими импульсами («А понятно, что пружинку снаружи заводят люди. Теперь пусть, как ее человек заводит. <…> Ну, можно еще, что пружина работает от электросети, можно смешно трястись» [405–406]), для стихов по случаю («Бум-дзынь. Бум-дзынь. ⁄ Это мы. Это мы. ⁄ Это мы звоним из тьмы. ⁄ Бум. ⁄ Больше нас на свете нет, ⁄ только вы одни и есть, ⁄ бум, бум, бум» [426]) и для лирических отступлений («Знаете, чем можно продолжить? Можно починить табакерку. Отец мальчика например, вызвал слесаря. Житейское отступление. СЛУЧАЙ СО СЛЕСАРЕМ» [4Ю]). В пьесе «Дзынь» мы находим (в миниатюрном виде) почти все любимые темы Харитонова: люди рассуждают о «тупике» («Я в тупике. Я никак из него не выбьюсь. Все одно и то же, одно и то же. Помогите же кто-нибудь. Я не хочу топтаться на месте. Я хочу до конца пройти свой жизненный путь!» [418]), колокольчики считают себя «цветами» («Ведь нас сделали когда-то, глядя на настоящих синих колокольчиков. Так вот, мы теперь не искусственные, а те самые и есть, луговые. И мы цветем в июне. Июнь! День рождения!» [433]), а время постановки оказывается организовано по рекуррентному принципу «узора» («Слова „73 минуты и 55 секунд“ заняли 3 секунды плюс вот эти. А слова что „слова 73 минуты 55 секунд заняли 3 секунды плюс вот эти“ – заняли 7 секунд. Итого прошло 7 плюс 3 – 10 секунд и осталось 73 минуты 45 секунд» [406]). В этом смысле «Дзынь» функционирует как автометатекст – как рефлексия Харитонова над собственным стилем, над ходами и сюжетами «великого пятичастия».

Несомненное художественное достижение, пьеса «Дзынь» заставляет задумываться и о возможной эволюции писателя Харитонова в 1980-е годы. Наметившееся движение к драматическому театру кажется не случайным: умение Харитонова «думать про другого – а что он обо мне подумает» (305) и настойчивые попытки имитировать «взгляд со стороны» закономерно ведут к постоянному усилению диалогичности и полифоничности произведений («Отдельные фрагменты произносятся как бы каждый – своим голосом», – отмечает Николай Климонтович[792]). Обращение к жанру драмы выглядит логичным развитием такой «полифонизирующей» тенденции: делаясь все более самостоятельными, «голоса» однажды инкарнируются в «персонажей», а на место полифонического «квазидневника» приходит расписанная по ролям пьеса. И потому представляется довольно вероятным, что при условии сценического успеха «Дзынь» Харитонов продолжил бы литературную работу именно в области драматургии.

В любом случае увлечение Харитонова своей новой вещью в июне 1981 года несомненно. Нина Садур вспоминает о фрагментах пьесы, которые Харитонов читал ей 11 июня («Пятый этажу него, небо в тучах таких летних, и был какой-то восторг от этого движения, полета, и Женька выскакивал и зачитывал куски из этого „Дзынь“»[793]), киевский художник Игорь Четвертков, познакомившийся с Харитоновым благодаря руководителю ансамбля «Мимикричи» Владимиру Крюкову, слушает начало «Дзынь» 27 июня («Читая нам вслух, Харитонов часто останавливался и подправлял текст. <…> Я был под большим впечатлением и от пьесы и от самого Харитонова. Ничего подобного по новизне и мастерству я не знал»[794]). Харитонов почти сразу просит Четверткова взяться за оформление постановки «Дзынь» в Театре имени Станиславского; в итоге они договариваются увидеться через два дня – чтобы дочитать и подробно обсудить произведение[795].

Поздним утром 29 июня 1981 года[796] Харитонов выходит из дома, взяв с собой законченную накануне рукопись пьесы «Дзынь»; сначала он должен встретиться с Четвертковым и Крюковым[797], потом – с Татьяной Щербиной[798]. В Москве стоит чудовищная жара[799]. Позвонив Четверткову из телефона-автомата на Пушкинской улице, Харитонов внезапно почувствует себя нехорошо; он хватается рукой за сердце и садится на землю[800]: «Ему стало плохо на Пушкинской, скорчившись, он сидел на ступеньках магазина „Чертежник“ около получаса, прохожие вызвали „скорую“, когда машина приехала, он был уже мертв, и двухчасовая реанимация ничего не дала» (2: 95). Работники морга найдут в харитоновских вещах паспорт и листок с телефоном Игоря Четверткова, по которому не замедлят позвонить: «Не волнуйтесь, пожалуйста! Евгений Владимирович Харитонов умер. Я врач из морга. Не могли бы вы приехать?»[801] По результатам проведенного вскрытия официальной причиной смерти будет назван оторвавшийся сердечный тромб[802].

Новость о неожиданной смерти Харитонова довольно быстро разносится по Москве, порождая (именно в силу того, что Харитонов был сравнительно молод и внешне вполне здоров) самые разные домыслы и кривотолки: кто-то считает, что Харитонова при желании могли спасти («Водитель „скорой“ <…> приехал вовсе не за трупом – Харитонов был жив и самостоятельно вошел в машину»[803]), кто-то фантазирует о самоубийстве («Когда нам позвонили с сообщением о Жениной смерти, мы сразу подумали, что он наверняка сделал с собой что-то…»[804]). Самой нервной (почти панической) оказывается реакция Николая Климонтовича – он уверен, что до Харитонова добрались сотрудники КГБ[805]. Следующим шагом, по мнению Климонтовича, должен стать обыск в квартире Харитонова. Решив опередить КГБ, Климонтович и Козловский едут на Ярцевскую улицу; им удается спуститься с крыши дома на харитоновский балкон, дверь которого открыта по случаю летней погоды, зайти в квартиру и унести с собой весь архив покойного друга[806].

Но никаких обысков не случается.

Вместо КГБ в квартире появляется прилетевшая из Новосибирска Ксения Ивановна Харитонова – разбирает вещи сына, организует похороны, готовит поминки.

Отпевание проходит в храме Николы в Кузнецах (настоятель – о. Всеволод Шпиллер). И мать, и друзья, и знакомые Харитонова – все поражены огромным, невероятным количеством народа, пришедшего проститься с покойным. Харитонов лежит «в цветах красного и белого цвета, в оранжевом гробу, напоминающем об огне ада»; вокруг толпятся коллеги по «Клубу беллетристов», товарищи по ВГИКу, глухие актеры из Театра мимики и жеста, любовники и ученики[807]. Владимир Щукин расставляет свечи, Елена Гулыга держит икону Георгия Победоносца, Елена Николаева молится, стоя на коленях[808], Олег Киселев снимает все происходящее на кинокамеру[809], а Игорь Четвертков по просьбе Беллы Ахмадулиной читает вслух харитоновское[810]:

Я знаю, что бывает в минуту смерти: вдруг вам после всех болезней внезапно так хорошо, как не бывает и не может быть и это не в человеч. силах вынести. Вся дрожь лучших минут вашей жизни, всей вашей невозможной юности, все соединяется в одну немыслимую минуту, как при первой любви, как при надежде на новую, как перед первым приездом в Москву, как во всевозможные случаи, бывшие в жизни, – все в одну минуту, этого невозможно выдержать, ваше сердце разрывается и вы умираете. А все, кого вы любили и кто любил вас, вспомнят из разных концов земли и из-под земли о вас в эту минуту (323).

После отпевания тело Харитонова кремируют[811]; Ксения Ивановна заберет прах в Новосибирск (2: 96) и похоронит на Заельцовском кладбище[812]. «Он был похоронен сначала в глубине, потом перенесли, чтобы удобнее добираться, к дороге. Его заключительный жест-завещание: плита с фотографией повернулась „в последний момент“ спиной к прохожим, единственная так стоящая в ряду», – рассказывает Олег Дарк[813].