Алексей Колмогоров – Сахар (страница 12)
– Ты слышал его голос?
– Да. Обычный голос обычного парня.
– Как же ты понял, что он – Элегуа?
Карлос посмотрел с изумлением.
– И что он сказал? – продолжил полковник.
– Много чего. Но я не буду тебе рассказывать…
– Почему? Ты сам начал.
– В свое время… Просто ты должен знать, что я с ним говорил.
Карлос перевел взгляд куда-то за плечо полковника и ухмыльнулся. Полковник оглянулся и увидел мулатку лет тридцати, болтавшую у стойки с барменом. Словно почувствовав на себе взгляд, мулатка оглянулась и улыбнулась полковнику.
– Она все время пялится на тебя, – сказал Карлос с ухмылкой.
– Может, на тебя, – сказал полковник.
– Брось, ты знаешь, что на тебя. Пойдешь с ней?
– С чего бы?
– Почему нет? Ну да… У тебя же Клаудия…
Полковник посмотрел на Карлоса. Что это он? Хамит?
Карлос продолжал все с той же гаденькой блуждающей ухмылкой:
– На тебя ведь всю жизнь бабы вешались. Почему?
– Отстань.
– Ладно, чего там. Все равно я все о тебе знаю – во всех подробностях. Просто объясни мне, что в ней такого, в той Клаудии, чего нет в этой.
Полковник не ответил. А Карлос все поглядывал на мулатку у стойки.
– Ну иди, полюби ее. Ты же мастер любви.
– Отвали.
– Почему нет? В чем разница? Я правда не понимаю, расскажи.
Полковник смотрел через окно на улицу, где в желтом свете фонарей шевелилась и медленно перетекала пестрая туристическая масса.
– Скажи, в чем разница, я хочу понять, – не унимался Карлос.
– Что ты хочешь понять?
– Вот у тебя было три женщины. Кстати, это примечательно, ты ведь не трахался больше ни с кем, кроме этих трех, я же знаю. Ты делал с ними одно и то же. Спрашивается: в чем разница?
Карлос снова сделал паузу, давая возможность полковнику ответить, но не дождался ответа.
– Все одно и то же: твои безумства, страдания, свидания – не говоря уже о постели. И, справедливости ради, даже безумства твои разнообразием не отличались – так, легкие вариации. Не буду сейчас вдаваться в подробности.
– Иди к черту.
Теперь полковник разглядывал Карлоса. Это был какой-то новый, неведомый Карлос. Откуда вдруг это красноречие? И этот полемический жар, которого еще полчаса назад в нем и предположить невозможно было.
– Нет, правда, зачем ты их менял?
– Ты же все знаешь, – сказал полковник. – Ты читаешь мою кровь. Что тебе непонятно?
– Твоя кровь не передает твои чувства.
– Как так? Кровь – это же то, что внутри. Говорят же: горячая кровь, голос крови, взыграла кровь.
– Мало ли что говорят. Ты же врач, ты знаешь, что кровь – это просто кровь.
– Я знаю. Но если кровь – это просто кровь, то ты шарлатан.
Карлос рассмеялся, будто профессор, услышавший во время диспута дурацкий вопрос от студента.
Откуда-то вышли музыканты, встали в углу и грянули «Накрась свои губы, Мария».
– Да, мне это тоже странно, – сказал Карлос с лукавой профессорской улыбкой. – Казалось бы, если уж я читаю кровь, то она должна передавать все чувства и движения души, но – нет. Я вижу события, причем вижу их не изнутри носителя, а снаружи, со стороны. Это как фильм. Обрывки кинопленки, а носитель крови – как герой картины.
– Ты не читаешь, о чем я думал, что чувствовал в тот момент? – Полковник не смог скрыть возбуждения.
– Не читаю! Так что расслабься. Поэтому я хочу понять, что ты чувствовал, когда решал: вот она, моя судьба, или что ты там вообще решал. И бросал при этом предыдущую судьбу.
Когда я познакомился с Марией, она была красотка, доверительно сообщил солист, подпевки взывали: накрась, накрась свои губы, Мария!
Полковник молчал, оглушенный и осчастливленный этой доброй вестью – чудотворцу недоступны мысли и чувства всей его прошедшей жизни.
– Хорошо. Упростим задачу, – продолжал Карлос увлеченно. – Возьмем твою последнюю, Клаудию эту. Что ты чувствуешь к ней. Что в ней такого?
Но промчались годы, и, пережив разочарования, Мария больше не красит губы. Накрась, накрась свои губы, Мария, и ты расцветешь, как раньше…
– Я могу бесконечно смотреть, как она ест апельсин, – сказал полковник.
Карлос в полном восторге тряхнул головой.
– О! Старые полковники – большие фантазеры! То есть у тебя такой критерий: если можно всю жизнь смотреть, как она ест, то – бинго! – это любовь?
– Это образно, если ты понимаешь, а не понимаешь – отвали…
– А теперь я тебе скажу кое-что. – Карлос приосанился, будто на трибуне. – Видел я вашу любовь, всю вот эту возню, всегда одинаковую. Вот ты любил-любил одну, потом другую, потом снова первую, а потом третью, а на самом-то деле – ведь все одно и то же. Та же возня в постели или по кустам. И вообще насмотрелся я на вас. Вы так скотски однообразны. Вы привыкли думать, будто ведете какую-то духовную жизнь в облаке возвышенных чувств. Но если смотреть непредвзято, то большую часть вашего времени занимает унылая физиология: вы едите, ходите в уборную, спите и делаете вот это самое, что называете любовью. Такая тоска видеть это бесконечно! Вы – просто унылая биомасса!
О Мария, Мария, накрась свои губы после всех разочарований…
Полковник разглядывал Карлоса. Кто это? Это тот самый Карлос, что выпросил у него десятку на ужин?
– Кто это – «вы»? – спросил полковник.
– Кто-кто! Люди, человеки…
– А ты кто? Ты уже сверхчеловек?
– Я-то? – ухмыльнулся Карлос. – Ну уж точно не один из вас. Узнаешь еще, кто я…
– Угу… Карлос Великий. Элегуа назначил тебя своим апостолом?
Карлос странно посмотрел на полковника и промолчал. Перевел взгляд на стойку бара.
– Она все пялится на тебя.
Полковник не стал оглядываться.
– Если она тебе не нужна, дай мне денег.
Это уже был прежний Карлос. Вдруг. Будто рычажок внутри него заскочил в стандартное положение.
– Я дал тебе на ужин, – буркнул полковник.
– Дай еще.