Алексей Колесников – Закрепщик (страница 6)
После разговора с Таней я вышел во внутренний двор завода и нашёл там Мельника и Володю. Они смеялись, глядя в телефон. Пахло весенней свободой и юностью природы.
– Володя, тебя там искали.
– Кто? – На Володином лице испуг.
– Этот новенький придурок с ОТК.
– Сука, наверное, из-за вчерашних колец, – бурчит Володя. – Я сразу говорил, что не получится так, как нарисовано. А друг твой – Мишка – наобещал шефам красоту. Я пытался ему объяснить, что на таких толщинах работать нельзя, это приведёт к поверхностной сыпи и порам, которые постоянно будут вылазить при полировке. Но он даже слушать не стал. И вот теперь я ответственный.
– Вова, надо научиться сразу посылать в жопу, а не вдогонку, – сказал Мельник и протянул мне сигареты.
Володя ушёл. Мельник поинтересовался, как я провёл выходные. Я упомянул о встрече с братиком Севой. Точно рассчитывая на заурядность моего ответа, Мельник кивнул и принялся вещать о радостях потребления:
– Вова приехал, привёз коньяку и вот такой, – он отмерил ручищами с метр, – батон. Что это такое, говорю. Стыд. Садимся в тачку и погнали. В магазе берём: подкопчённое прошутто, японский виски (там продаётся, прикинь?!), помидорок черри, багет, творожный сыр, сыр с плесенью, сыр-косичку, лёдик в пакетах, колы с лаймом, немножко лосося, фисташек и корыто пломбира со сгущёнкой. По дороге обратно я смесь для кальянчика купил и тёмного портера в разливухе, которой доверяю. Жена пока метнула на стол домашнего всякого. И что?! И всё равно, прикинь, не хватило! Ночью пиццу заказывали и за водкой в круглосуточный бегали. Там у продавщицы юбка короткая кожаная и видно, что она без трусов.
Ещё он любил мыслить из рифмы.
Например, я говорю ему в ответ:
– Ненавижу творожный сыр.
А он мне:
– Тревожный?
Если я согласен на игру, то следует ответить:
– Подорожный.
Допустим: «рожи» не пойдёт. Слишком просто. Ответить так – значит проиграть внимание Мельника.
– Моржу всё можно, – вешает следующее звено Мельник.
– Пух летит лебяжий, – отбиваю я.
В бороде проступает белозубая улыбка. Мельник отбрасывает прядь волос на затылок, вынимает новую сигарету, закуривает, затягивается, пускает плотное колечко дыма и, прищурив глаза, говорит так, будто мечет на стол козырного туза:
– Бродяжий, – и добавляет, выдержав паузу: – «Дух бродяжий», как у Есенина.
– Весеннего, позднего или осеннего?
– Объяснение опасения – души спасение.
– Арсеньева?
– Бунин? – Мельник наигранно изображает удивление, потом уважительно прикрывает глаза и говорит: – Бунин любит клубни.
– Полынь опалывал по будням, – отвечаю я.
Вот и в тот раз мы плели эту рифмованную чушь, отлично расслаблявшую мозг. Настроение Мельника стало таким весенним, что он выкурил третью сигарету и стал хлопать меня по плечу (так мужчины целуются). На нём была маска солнца. Я почти вырулил на разговор о дорогих изделиях, которые проходят мимо меня, но тут у него зазвонил телефон. Вытаращив глаза, Мельник произнёс кроткое: «алё». Его внимания требовал директор Василич. Гриша принялся послушно угукать, а я ушёл, не сказав самого главного.
На столе я обнаружил конфету. Танину я давно съел, но теперь между серёжками лежала такая же.
– Ань, не знаешь, кто мне гостинцы носит?
Не оборачиваясь, она ответила:
– Моя. Угощайся на здоровье. Вкусно.
Что-то новенькое. Следовало поблагодарить, мой порыв прервало рычание Мельника:
– Сколько можно мудиться с этими серёжками?! – Он нависал надо мной буквой «Ф». – Им цена – пять тысяч, а ты второй час сидишь. Опять гнёзда, скажешь, мелкие? Это мозг у тебя мелкий. – Начальник вновь натянул маску луны – когда в последний раз такие резкие перемены меня удивляли?
Слушая Мельника, я представлял, как он тонет в сельском туалете и вопит о помощи. «Хлюп-хлюп», – не может выговорить моё имя, а я недоумённо смотрю и дожидаюсь, пока скроется в вонючем месиве его голова.
В общем, я так и не подошёл к Мельнику с прошением. Следовало купить бутылку виски, подкатить к нему на проходной и, скалясь, произнести: «Григорий Саныч, деньги нужны. Помоги, а?». Просить я не умею.
К тому же вскоре моя проблема решилась изящнее.
Как мёртвый Че Гевара, запрокинув голову, приоткрыв рот, прищурив остановившиеся глаза, неестественно согнув руки, я лежу на узкой кровати и размышляю о том, как я здесь оказался.
Анечка Бойко сидит у моих ног и говорит что-то о влажных салфетках. Женская незлая суета. Она оживлённо болтает, а я не чувствую ничего, кроме жажды и жалости.
У Анечки было некрасивое лицо. Глаза большие, синевато-желтоватые, выпученные. Под ними мягкие вместительные мешочки. Птичий нос, о который можно поранить пальцы. Две скорбные и бесцветные ниточки губ, узкая челюсть, лоб шелушился. И самое главное – архипелаг розоватых с белёсыми головками прыщей на подбородке, щеках и лбу. (Один цепевяз, сам тот ещё урод, говорил как-то об Анечке: «У неё, наверное, эти прыщи лопаются во время этого самого»).
Одевалась Анечка нелепо. Из всего многообразия выбирала застиранного цвета джинсы с кислотным принтом на заднице или блузку попугаевой расцветки. Жёлтые колготы, клетчатые бриджи с тесёмочками на поясе, кепи в виде пирожных, которые никто не покупает. И всё не по размеру, и всё не по сезону: плотное летом и полупрозрачное зимой. Когда выпадал снег, она с явным наслаждением надевала кастрюлеобразную шапку, натягивала высокие сапоги с тупыми носами и застёгивала на все пуговицы бесформенный «пугачёвский» тулупчик.
При этом за таким неуклюжим нарядом скрывалась шикарная для тридцатилетней женщины фигура. Все засматривались на её тяжёлую грудь. Анечка была не то чтобы стройная, а сбалансированная.
В наш город она приехала из Костромы, как и многие ювелиры. Окончила легендарный КУХОМ. Наши боссы многих сманили оттуда. Вот и Анечка три года назад решила попробовать, а спустя год купила ипотечную студию в моём районе.
Ещё Татьяна рассказывала, что Анечкины родители втянулись в какую-то мутную секту. Продали всё имущество, чтобы передать деньги в общину. Анечка эти деньги забрала и уехала.
– Как можно у родителей-то деньги забрать?! – сокрушалась Татьяна. – «А что, – говорит, – лучше богу их лысому, который на мерсе ездит?» Не знаю. Нельзя так. Пролечила бы их лучше.
– От убеждений не лечат, – сказал тогда Мишка, а я записал это в заметки.
На заводе Анечка ни с кем не дружила, работала молча, уходила и приходила одна.
– А вы знаете, что под нашим заводом находится газопровод, – рассказывает в курилке наш геммолог. – Его не обслуживают как положено. В любой момент он может рвануть.
– Скорей бы! – язвит Татьяна.
Наши смеются, а Анечка говорит задумчиво:
– Если рванёт до пятнадцатого, то аванс не получим.
Если все материли начальство, то и Анечка могла пожаловаться на придирки Ткача, который, если появлялся, то донимал почему-то именно её. (Вообще она так хорошо работала, что претензий никогда не получала. И похвалы, конечно, тоже.)
Однажды Володя – младшой друг Мельника – сравнил Анечку с мышью. Так и ляпнул: «серая мышь».
Ничего не произнеся, Анечка глухо врезала Володе кулаком в лысеющий лоб. Он дёрнул головой, как испортившийся робот. Анечка вернулась к своему столу, подцепила пинцетом фианит и аккуратно вложила его в дешёвое серебряное колечко. Вот кто сохранил право на защиту своей чести – провинциальные пролетарские дурнушки, не признающие никаких иерархий: классовых, должностных или гендерных. Обидели – по морде и будь здоров!
Гриша тогда вызвал Анечку на разговор. Вернувшись к рабочему месту, она стала в голос комментировать все свои действия: «Берём пинцет… так… а что у нас тут с металлом? Хорошо… не становишься? И ладно! Пофигу мне на тебя». Позже я пойму, что такая её реакция – первый признак тревожности и затаённой печали.
В том году весна с первого дня разгулялась не на шутку. Снег мгновенно стал таять, как масло в разогретом казане. Ветер уже не пронизывал насквозь. Каждый день оживали деревья. Город наполнился птичьей болтовнёй. Весна пахла землёй, выхлопом, табаком, духами, цветами и чем-то ещё из юности.
К концу апреля установилась гуманная духота. Освежал молодой ветер, вороша волосы. Щурясь, я смотрел через зарешёченное окно раздевалки на облачный караван и представлял себя волчонком, пережившим зиму без стаи.
В тот день я решил пойти домой пешком. Убирая рабочий стол, складывая в сейф незаконченные украшения, я торопился раньше всех оказаться у рамки на проходной.
Не удалось. Там уже стоял Коля Бурцев из цеха родирования и, спотыкаясь перед каждым глаголом, пытался объяснить новенькому охраннику, что визг рамки вызван его серебряным крестиком. Коля – православный человек и крест не снимает даже в бане. Начальство в курсе и в журнале есть соответствующая запись.
На производство нельзя пройти с телефоном, серёжками, зажигалкой, часами, пирсингом, в очках с металлическими элементами, в джинсах с клёпками или со вставным золотым зубом. Наши бедные девочки вынуждены подбирать себе лифчики без металлической косточки, поэтому проявите снисхождение к несовершенной форме их груди.
– Нет. Для начала… Не вы мне крест, а… не вы мне его повесили, и не вы… а, не вы его будете снимать. – В Колиных глазах мерцала гордость первых христиан.
– Не нужен он мне. – Охранник растерянно листал журнал. Он даже зарделся. – Сейчас позвоню и уточню про вас. Не ругайтесь.