Алексей Колентьев – Паутина вероятности (страница 43)

Местность кишела всякой живностью, пару раз пришлось отгонять привязчивую стайку слепых собак, чуявших страх обоих пленников и не ощущавших у них наличия оружия. Но после того, как я пристрелил вожака, собаки сначала отстали, а потом и вовсе скрылись из поля слышимости. Вернулись к трупу товарища, чтобы пожрать его и начать делёжку освободившейся вакансии. От бандитской базы с запада нас надёжно прикрывал невысокий горный хребет, тянущийся на северо-восток, километров на десять. Лесополоса напоминала обычный, дикий лес, но чувствовалось, что в своё время тут поработал человек: иссохшие, перекрученные деревья слишком правильно росли и были почти все одного возраста. Шли мы по узкой тропинке, петляющей среди чёрных, совершено не похожих на живые, деревьев. Лес в Зоне вообще не подчиняется никаким обычным природным законам, общее ощущение от него можно охарактеризовать, как застывший и ждущий чего-то. Затаившаяся внутри каждой последней травинки жизнь, казалось, только ожидала сигнала к пробуждению. Что мешало в этом странном месте смене времён года и каким образом небо почти всегда оставалось пасмурным, так никто и не выяснил. Как и многие другие вопросы, на эти тоже ни у кого не было ответов, окружающий мир либо принимаешь таким, какой он есть, либо ищешь себе другое место под солнцем, которое тебе больше подходит. Или на худой конец такое, где с некоторыми вывертами и капризами матери-природы можно смириться настолько, чтобы противно не было каждый день. Многие из тех, кого я тут встречал, постоянно говорили о некоем денежном минимуме, который им нужен, чтобы свалить отсюда и отправиться куда-то ещё, где, по их мнению, был рай земной и море водки с озёрами пива и плавающей в них воблой. Проходило какое-то время, сталкеры пропадали за «колючкой», подняв достаточное количество хабара и… снова возвращались обратно, максимум через пару недель. Многие со страшными, выпученными глазами плели байки о некой «магии Зоны», якобы метящей бродяг и заставлявшей их возвращаться. Но всё это были только отговорки. Мир обычных людей очень жесток к тем, кто живёт по законам войны. Инстинкты говорят тебе одно, а уголовный кодекс и подводные течения, скрывающие острые как бритва рифы подвохов обыденности — совершенно другое: будь как все, не выделяйся. Глотай обиды, помалкивай, а унижение будет чем-то вроде постоянного захребетного паразита, причиняющего нестерпимую душевную боль. Иначе, минимум, что тебе светит — это лет семь тюрьмы за вооружённый рабой или «пятнашка» за убийство с причинением «особо тяжких». Как ни парадоксально это звучит, но мне как человеку сумевшему выжить и там, и там, мир обычных людей кажется гораздо опасней и жёстче. В нём не важно, насколько быстро ты умеешь убивать или как хорошо маскируешься. У мирян всегда есть способы тебя отыскать и вычислить. Мне повезло в том плане, что помимо боевой подготовки нам давали навыки оперативной работы в глубоком тылу. Стать незаметным на гражданке стало моей главной боевой задачей и удалось успешно её выполнить: я ни разу не нарушил закон так, чтобы меня поймали, ни единым словом или поступком не вызвал неудовольствия начальства или коллег. Как максимум, меня считали слишком замкнутым и флегматичным, но за все годы мирной жизни я только один раз побывал в КПЗ, да и то этот случай, пошёл мне на пользу, так как его следствием стало знакомство с Ник-Ником, а потом я попал сюда. С детства я запомнил одну вещь: у каждого человека есть место в этом мире, нужно только прислушиваться к себе, искать в окружающем пространстве знаки и приметы, которые приведут тебя туда, где ты будешь дома.

Как только вижу серое, с сизыми подушками облаков небо Зоны, сразу вспоминаю своего приятеля, соседа по площадке. В армейку нас забирали одновременно, только он всеми правдами и неправдами отбрыкивался и хотел остаться на гражданке. Звали его просто — Серёга. Меня занесло сначала в сержантскую школу а потом в мою родную часть, откуда я и начал свой путь к которому, как оказалось, стремился изначально, только не всегда это осознавал. Серёгу сразу загребли в мотострелки, сначала от него приходили письма, каждый месяц, я получал штуки две. Друзьями мы никогда особо не были, скорее, такие отношения можно назвать приятельскими, слишком уж по-разному мы смотрели на мир и его законы. Но скоро письма перестали приходить. Отношения заглохли и я встретился с приятелем только через пять лет, когда он по контракту уезжал в Чечню. Будучи в отпуске и в своём теперешнем звании, я заехал навестить маму. Отец к тому времени снова уехал в какую-то экспедицию на Алтай, на раскопки очередных могил. Он всегда злился, когда у нас затевался старый спор, по поводу целесообразности разорения захоронений и выставления костей покойных под стеклом в музее. Я всегда считал, что не следует тревожить умерших, а уж тем более выставлять их останки на всеобщее обозрение. К счастью, в тот раз спора не вышло и, благополучно отдав сыновний долг, уже к вечеру, налегке, без гостинцев, которые привёз из далёкой солнечной республики, я бодро вышел из подъезда. Совсем уже выйдя на тротуар, чтобы направиться к автобусной остановке, услышал оклик.

— Тоха! Васильев, ты?

Я сразу узнал приятеля, хотя теперь, это был уже совсем другой человек. Лицо приобрело тот красноватый оттенок, какой бывает у пьяниц. Глаза стали водянистыми, вместо нижних четырёх передних зубов были фиксы, походка стала более уверенной, но добавилась лёгкая хромота. Радости по поводу встречи я не испытывал, скорее это были любопытство и настороженность. Кто знает, как может измениться человек за пять лет. Тем не менее, мы пожали друг другу руки и обнялись. Потом снова вернулись в подъезд и поднялись в Серегину квартиру. Он теперь жил с девчонкой, которую я раньше видел на одной из школьных вечеринок, класса на два младше нас. Помню, что звали её Неля, это была высокая, немного грузноватая девушка, главной деталью её внешности можно считать громкий, весёлый голос и удивительно чистые и наивные голубые глаза. В остальном — ничего особенного. Серёга потащил меня за стол, выпили, закусили крупно нарезанными помидорами с луком и только что отваренным молодым картофелем с постным маслом. Жил Серёга бедно, но после третьей фазы розлива, посветил меня в свой план быстрого обогащения. Он торопливо рассказал мне, как вышел на вербовщика и какие заработки сулит служба в горячей точке.

— Прикинь, Тоха: можно за месяц пол-лимона поднять …

— А ты в курсе, что там стреляют и можно пролететь мимо денег или потратить их все на лекарства. Брось, Серый, ты же отличный шофер, можешь зарабатывать и без этого…

— Завидуешь?

В глазах приятеля появилось незнакомое по отношению ко мне чувство злобы и даже обиды от сознания того, что я не разделяю его стремления разбогатеть на войне.

— Да чему тут завидовать, просто сомневаюсь, что дело выгорит. Это не твоё, Серёга, слишком там всё отличается от того, что ты видел в армейке на действительной…

— Пошёл ты!..

Серёга вскочил из-за стола и замахнулся, намереваясь провести хук слева в голову. Я вовремя успел перехватить его довольно внушительный кулак, взял на болевой, стол опрокинулся. Надо ли говорить, что дело закончилось тем, что я просто ушёл, извинившись перед Нелей, за безобразную сцену, и пару разбитых тарелок. Но девушка не рассердилась, сказав на прощание, что из всех друзей её мужа, я единственный, кто пытался, пусть неуклюже, но отговорить его от контракта. Дав свой номер почты, через который к нам в подразделение шла пересылка всей корреспонденции, я уехал тогда, чтобы вернуться уже в девяносто девятом году. Серёга вернулся из Чечни с простреленным лёгким и без денег, добираясь до дому словно бомж, поскольку ни денег на проезд домой, ни даже новой повседневной формы ему в госпитале после выписки не выдали. Насобирал из того, что было на вещевом складе, потом всё пришлось выкинуть — вещички были так себе: частью с чужого плеча, частью почти утиль…

Добрался он до дома только через месяц, а «боевые» так и не получил, поскольку в ведомостях части и подразделения где он служил, не было отметок о его участии в боевых действиях. Он всё время повторял, сбивающимся от волнения и обиды голосом:

— Не было тебя там, говорят!.. Бумажки всё в морду тычут, а я всё капитана из финчасти помню, что предлагал поделиться 70/30, тогда, мол и деньги получишь, и как белый человек на самолёте домой улетишь… Сука, рыло его свинячье!..

Потом, было всё как обычно: суды, комиссии и наконец — разбой и тюрьма: приятель просто вломился в продуктовый ларёк, с припасённой со службы боевой «эфкой». Тогда он был ещё и в сильном подпитии. Повязали их с новым корешем, таким же алконавтом через пару часов. С тех пор Серёга так и не вырвался из этого порочного круга, так точно описанного в одном комедийном фильме: «украл — выпил — в тюрьму». Страшная по своей сути эта формула, ставшая образом жизни, загубила не только его, но и Нелю и их дочурку, которая из-за травмы головы перестала разговаривать, замкнулась в себе, стараясь спрятаться, как только слышала громкий звук чьего-нибудь голоса. С Серёгой мы потом виделись ещё пару раз, но это был разговор двух иностранцев: ничего кроме самобичевания, перераставшего в плачь по загубленной жизни я от моего приятеля не услышал. Вскоре Неля спилась, не выдержав побоев от мужа и нищеты, а маленькую Танюшу, забрали к себе Нелины родители, живущие в одной из пригородных деревень. Поэтому, когда я смотрю на здешнее небо, то вспоминаю Серёгу и тех многих парней, которым было не место на войне. Перед любым человеком лежит множество дорог, и много дверей, которые можно открыть. Если правильно читать знаки судьбы, то непременно пойдёшь верной дорогой, которая приведёт к заветному порогу, за которым и есть твоя земля, твоё место под солнцем.