Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 70)

Всё, что мы делаем, — это эмоциональное всё-таки дело. Во всяком случае это развесистая дуля всей этой мрази… для всех БГ там и для всего этого дерьма. В целом я удручён, потому что поколение мы проиграли. В большинстве своём это, конечно, подонки, мразь.

А. К.: В знаменитом интервью в «Контркультуре» № 3 ты говорил о смерти духа. Что ты скажешь сейчас?

Е.: Не могу в двух словах, конечно, объяснить. Ситуация абсолютно плачевная, всем ясно. В политическом плане мы уже не люди. Всё, мы хуже албанцев. Судя по последнему футбольному матчу с Кипром — хуже киприотов. Смерть духа? На Западе она уже давно произошла. У нас — не знаю, но уже близко.

Если народ выбирает Ельцина, так чего этот народ достоин?

Политика сейчас для нас стала жестокой реальностью. Если не оказываешь сопротивления, имеешь неприятности, унижения и притеснения всё бóльшие. И если народ соглашается, причём в самом плачевном и позорном смысле, чего тогда ожидать? Грядёт либо катастрофа, либо революция.

Мы начинаем новый этап «Русского прорыва». Я надеюсь, что к нему присоединится «Калинов Мост». Предварительное согласие на этот счёт вроде бы есть.

А. К.: Для тебя самого Сибирь остаётся по-прежнему чем-то особенным?

Е.: Конечно, но если говорить о населении… У нас разруха, как и везде, но мелкая, вялотекущая. В Москве заметно расстояние между верхами и низами. У нас от голода никто не мрёт, бомжей не такое изобилие, бандитов поменьше. Но в целом ощущение откровенной децентрализации. Москва — наплевать, страны единой тоже нет. Живём здесь сами по себе, скоро у нас деньги свои наверняка появятся… Колчаковщина такая. Так что всё, началось.

А. К.: А что для тебя есть Родина?

Е.: Родина для меня — Советский Союз. Я здесь родился.

А. К.: А ощущение Родины?

Е.: Ощущение Родины — это язык, ландшафт, это идея, определённая идеология, символика, традиция, эстетика и мораль. Сейчас эстетика нашего государства Российского — другая, мораль — другая, вообще всё другое. Вернее, морали вообще никакой нет, территория — и та уже не та… Распад полный. Смердит кругом. Я ездил по стране с «акустиками» этак года три достаточно интенсивно. Весьма удручающее впечатление. Особенно после того, как войну в Чечне проиграли. Собственно говоря, не проиграли, а… сдали.

А. К.: Ты выступал последние годы с концертами на юге России?

Е.: Да, там у меня на концерте было больше половины народу в зале тех, кто в Чечне воевал. Контрактники, казаки. Отличнейшие люди. Дарили патроны на память.

А. К.: Твоя публика поменялась?

Е.: Я думаю, нет. Та же самая, только ещё более злая и яростная. Так же, как и я, ставший ещё более националистом и ещё более коммунистом. Она сменилась после возникновения «Русского прорыва», разделившись в целом на два лагеря: первый — эстеты, интеллигенты, «демократы». И вторая часть публики — живая, деятельная, боевая. Экстремисты. Вояки. Публика у нас — красочная. Это и националисты, и ультракоммунисты, и, разумеется, анархисты, и просто — яркие люди.

А. К.: В своё время ты говорил, что одиночки опаснее для социума, чем целое движение.

Е.: Когда творческие одиночки собираются в стаю, происходят революции, тогда происходит самое страшное для этого тоталитарно-обывательского мироустройства. Теперешний режим и есть режим одиночек. Настоящих, клинических, идейных. Всех этих краснопиджачных, которые друг друга боятся, понимаешь? Демократия — это и есть режим, где каждый сам по себе, где у каждого свой особняк; против них идут массы…

А. К.: То есть с появлением «Русского прорыва» был избран путь коллективного спасения?

Е.: Да. В этом смысле мы смыкаемся с православием, с истинным христианством.

А. К.: А что повлияло на такой выбор для тебя лично?

Е.: Что значит: повлияло? Если бы было необходимо личное спасение, я бы группу не собрал.

А. К.: А были люди, ко мнению которых ты прислушивался?

Е.: Прислушиваться я, конечно, прислушиваюсь. Я могу много назвать людей, кого я уважаю, но мнение всегда сугубо своё. Мне очень нравится Александр Зиновьев. В принципе я читаю «Завтра», «Советскую Россию», но, наверное, ближе всё-таки Зиновьев. Но я не могу сказать, что они на меня влияют. Я с ними солидарен.

А. К.: В прошлом году умер Сергей Курёхин, с которым ты был знаком.

Е.: Очень, честно говоря, жалко, что мы с ним так и не записались, хотя ужасно хотелось. В первый раз я с ним играл очень давно, году этак в 1983-м, в Москве… Это был один из первых концертов, когда я на сцене появился. Но в целом это был блистательный мистификатор-пианист. Мы ему с Кузьмой стих посвятили, памяти его.

А. К.: Ты как-то говорил в одном из интервью о том, что творчество граничит со смертью и смерть является главным вдохновляющим фактором.

Е.: Конечно, такое может быть. Но я бы сейчас выразился иначе. Особенно после моих экспериментов с ЛСД (года, наверное, четыре на них ушло). Смерти нет, есть нечто другое. Испытание. Подвиг. После ЛСД я убедился в том, что воля человеческая безгранична. И сила человеческая безгранична, и сила творчества, ума и т. д.

А. К.: А свобода?

Е.: Свобода, ну я скажу известную фразу: высшая свобода — это отказ от всей свободы (смеётся). Свобода с точки зрения политики сейчас — это нивелирование всех ценностей, которые имели значимость доселе. Слова чего-то стоят, когда ты можешь за них жестоко поплатиться, страшно жестоко. Когда тебя убьют за эти слова. При свободе слова все слова — болтовня.

А. К.: А что долг для тебя в таком случае?

Е.: Долг?… Долг — это Родина. Это — сопротивление. Это — война. Это — правда. Это то, что ты должен сделать в этом мире.

А. К.: Почему ты вернулся к названию «Гражданская Оборона»?

Е.: Ну как, это — символ. Это центр, откуда всё берётся. Вокруг которого кучкуются всевозможные проекты — «Коммунизмы», сольники и т. д. «Гражданская Оборона» вообще группа… Да, это панк, да, но панк очень психоделический. И до сих пор я считаю, что единственный такой в стране. Больше таких групп я не слыхал, и вообще.

А. К.: Теперь хочу тебя спросить о твоей самореализации.

Е.: Реализовался я на 100 %, причём это могу сказать без всякой ложной скромности. Об этом очень хорошо Ринго Старр как-то сказал: на определённом уровне однажды берёшь барьер 100 % и выше этой планки ты не шагнёшь, понимаешь, не бывает 200 %. Ну а потом опять берёшь 100 %, опять, понимаешь? Ну пока я живой… я ещё не устал.

А. К.: Артём Троицкий как-то сказал: «Андеграунда у нас нет. Ну разве что — „Гражданская Оборона“ какая-нибудь».

Е.: Троицкий очень хорошо в своё время где-то заметил, что ему не импонируют такие люди, как ГО, потому как — «мизантропы». Ну это правильно, в некоторой степени. Мне больше животные «импонируют». Я могу это констатировать, можешь даже в статье это напечатать. Да, я хожу ежедневно в лес, потому что в лесу гораздо лучше, уютнее, реальнее, чем на улицах, в жилищах. В лесу я себя чувствую ДОМА (смеётся), на улицах я себя чувствую, ну как медведь по улице идёт. Как слон. Как мышь. Как гроб на колёсиках. Ты меня спрашивал относительно потенции творческой и т. д., мы вот всё это время звереем, понимаешь, год от года, чудовищно, то, что нас тут ожидает, — это из области кометы, которая разорвётся на части. Мы озверели. Мы группа озверевшая. Насчёт «андеграунда»: не знаю, я вообще не представляю себе «зависимого» рока. Это нонсенс.

А. К.: Ты слушаешь новые группы, которые у нас появляются?

Е.: Нет, не слушаю. Да у нас ничего и не появляется.

А. К.: Где ты давал концерты в последнее время, когда будешь в Москве?

Е.: В Москве буду играть 16 мая, в «Крыльях Советов».

Выступал в Белоруссии две недели назад. Это дело нужное и хорошее. Надо поддержать Лукашенко, он классный человек. Нам бы его вместо Ельцина.

Послесловие

В самом начале, когда это издание было ещё глубоко в теоретических планах, разговор шёл о том, чтобы собрать под одной обложкой прямую речь Егора Летова разных лет в одной книге. Стоит ли говорить, что в процессе изучения и сбора материала стало понятно, что в один том он явно не поместится. Жертвовать тут ничем не хочется, составлять произвольно подобранный сборник — тем более. Так что в первый том вошла лишь часть материала, продолжение, как принято говорить, следует.

Фотографии

Егор Летов у себя дома в Омске, 1986 год. Фото из архива ГрОб-Рекордс

Егор Летов в Омске, 1985 год. Фото из архива ГрОб-Рекордс

Егор Летов в Красково (дачный посёлок городского округа Люберцы Московской области), 1983 год. Фото из семейного архива Летовых

Группа «Гражданская Оборона», Омск, 1985 год. Фото из архива ГрОб-Рекордс

Егор Летов, Омск, 1985 год. Фото из архива ГрОб-Рекордс

Евгений Лищенко (группа «Пик Клаксон») и Егор Летов, репетиционная точка омского рок-клуба в ДК «Звездный», осень 1986 года. Фото из архива ГрОб-Рекордс

Фотосессия в квартире у Лищенко, Омск, 1987 год. Фото из архива ГрОб-Рекордс

Егор Летов, фотосессия у Лищенко, Омск, 1987 год. Фото из архива ГрОб-Рекордс

Фотосессия в квартире у Лищенко, Омск, 1987 год. Фото из архива ГрОб-Рекордс

Егор Летов, выступление «Гражданской Обороны» на I Новосибирском фестивале в ДК им. Чкалова, 12 апреля 1987 года. Фото из архива ГрОб-Рекордс

Выступление «Гражданской Обороны» на фестивале «СыРоК» в Москве в киноконцертном зале гостиничного комплекса «Измайлово», 3 декабря 1988 года. Фото Юрия Чашкина