Алексей Киселев – Николай Пирогов. Страницы жизни великого хирурга (страница 35)
Прославленные русские флотоводцы вице-адмиралы В. А. Корнилов и П. С. Нахимов и их ближайшие помощники контр-адмирал В. И. Истомин и знаменитый военный инженер, тогда еще подполковник, Э. И. Тотлебен успели принять меры к укреплению города с суши. Флот союзной коалиции, в котором наряду с парусными кораблями имелось немало крупных пароходов, значительно превосходил русский черноморский флот. Учитывая это, было принято драматическое решение затопить корабли, принимавшие участие в победоносном Синопском сражении, чтобы не дать неприятельскому флоту войти в севастопольскую бухту и бомбардировать город. Все тяжелые корабельные орудия были сняты с кораблей и установлены на бастионах вокруг города. Эти бастионы были возведены в очень короткий срок под энергичным руководством Э. И. Тотлебена. Всего было построено восемь бастионов. Строительным материалом служили ивовые корзины с землей и мешки с песком. Во время бомбардировок эти земляные бастионы разрушались, но за ночь их успевали восстановить, и они снова становились непреодолимым препятствием для неприятеля.
28 сентября 1854 г. началась осада Севастополя, героическая оборона которого продолжалась 349 дней. Она навсегда вошла в историю русского флота и всей нашей страны. Среди многочисленных литературных памятников этой эпохи были и удивительные поэтические строки, выбитые на первом памятнике адмиралу Нахимову (разрушенном во время ВОВ). Они очень верно отражали дух и мужество защитников осажденного города:
Стихи принадлежали Е. П. Ростопчиной, одной из поэтесс пушкинской поры[104].
5–13 октября состоялась первая бомбардировка города. Она принесла большие жертвы и разрушения. Обороняющиеся не уходили в укрытия, опасаясь штурма, и несли на бастионах чрезмерные потери. В начале первой бомбардировки на знаменитом Малаховом кургане был смертельно ранен первый руководитель обороны Севастополя адмирал А. В. Корнилов. После его смерти оборону возглавил адмирал П. С. Нахимов.
В октябре состоялось еще два кровопролитных сражения: 13 октября – Балаклавское и 24 октября – Инкерманское. В первом сражении, в Балаклавской долине, названной англичанами «долиной смерти», от русской картечи погибла почти вся английская легкая кавалерия, состоявшая из представителей самых знаменитых аристократических фамилий Великобритании[105].
В бою при Инкермане русские потерпели поражение. Обе армии понесли большие потери. Число раненых превысило все возможности русской медицинской и интендантской служб. Это очередное поражение в Крымской войне произвело на Россию гнетущее впечатление.
Вся страна с напряженным вниманием и тревогой следила за героической обороной Севастополя. На широкой волне патриотизма, охватившей русское население, стали собираться пожертвования для защитников Севастополя. Многие офицеры и гражданские лица добивались возможности принять личное участие в защите Севастополя. Очевидно, именно тогда, в период Крымской войны 1854–1856 гг., в русском народе навсегда сложился этот эпический образ города русской славы, который вновь подтвердился спустя столетие.
Наверное, лучше всех отношение русских людей к Севастополю на все времена смог выразить двадцатишестилетний подпоручик-артиллерист Л. Н. Толстой, один из добровольцев обороны Севастополя, впервые увидевший этот город в декабре 1854 г. Он писал: «Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникнуло в душу вашу чувство какого-то мужества, гордости и чтобы кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах»[106].
В период обороны Севастополя регулярно возникали кровавые боевые столкновения, называемые просто «делами», когда войска союзной армии шли в атаку на штурм русских бастионов. После окончания боя с той и другой стороны поднимались белые флаги, и оставшиеся в живых, еще не остывшие от сражения, не мешая друг другу, подбирали своих убитых и раненых.
Горькую картину после такого боя описал Л. Н. Толстой: «Сотни свежих окровавленных тел людей, за два часа тому назад полных разнообразных, высоких и мелких, надежд и желаний, с окоченелыми членами лежали на росистой траве цветущей долины, отделяющей бастион от траншеи, и на ровном полу часовни мертвых в Севастополе; сотни людей с проклятиями и молитвами на пересохших устах ползали, ворочались и стонали, одни между трупами на цветущей долине, другие на носилках, на койках и на окровавленном полу перевязочного пункта…»[107] А потом убитых хоронили…
Первое, что увидел Толстой, прибывший в Севастополь ранним декабрьским утром 1854 г., когда «утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон», была «…высокая тяжелая маджара[108] на верблюдах», она «со скрипом протащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми… чуть не до верху наложена…».
Теперь погибшие лежат на одном из холмов Северной стороны, в многочисленных (их около 500) братских могилах, и покрывают всю его сторону, обращенную к городу, которую они обороняли. На вершине этого Братского кладбища высится мемориальный Свято-Никольский храм, выполненный в виде пирамиды, символизирующей вечность…
Как только до Петербурга стали доходить вести о боевых действиях в Крыму, Пирогов тотчас заявил о своем желании немедленно отправиться в действующую армию в Крым и Севастополь, чтобы применить свой богатый опыт военно-полевой хирургии, приобретенный на Кавказе. Николай Иванович справедливо ожидал незамедлительно получить разрешение и стал готовиться к отъезду в Севастополь. За последние пять лет его ежегодно посылали для осмотра военных госпиталей в разные губернии России, и командировки стали для него привычны. Однако, энергично борясь со злоупотреблениями госпитальной администрации, Пирогов получил в военных кругах прозвище «грозы госпитальных беспорядков». Департаментские чиновники, полагая, что будет спокойнее, если профессор останется в Петербурге, заявлению Пирогова не давали ход.
Но Пирогову снова помог его счастливый гений в лице великой княгини Елены Павловны. В письме фрейлине княгини Э. Ф. Раден, написанном уже на закате своей жизни, в 1876 г., он так описывает свою встречу с Еленой Павловной, которая не только помогла ему направиться в Севастополь, но и попросила его возглавить созданную ею общину сестер милосердия.
«В ту незабвенную эпоху каждое сердце в Петербурге билось сильнее и тревожнее, ожидая результата битвы при Инкермане. Уже несколько недель перед тем я себя объявил готовым употребить все свои силы и познания для пользы армии на боевом поле. Просьба моя давно была известна, но все ходила по инстанциям начальства. Соглашались и нет произвести решение, а я начинал уже отчаиваться в успехе, как вдруг получил приглашение к великой княгине. К большой моей радости, она мне тотчас объявила, что взяла на свою ответственность разрешить мою просьбу. Тут она мне объяснила ее гигантский план – основать организованную женскую помощь больным и раненным на поле битвы и предложила мне самому избрать медицинский персонал и взять управление всего дела…» [120].
Пирогов полностью разделял ее взгляды: «Уже ранее этого, еще не быв ознакомлен с женской службой, я убедился
В октябре 1854 г. в Петербурге была учреждена Крестовоздвиженская община сестер милосердия для оказания медицинской помощи непосредственно на поле боя. Она стала предшественницей возникшего впоследствии общества Красного Креста. Учреждение этой общины является одним из многих славных дел, сделанных в России великой княгиней Еленой Павловной. В ноябре того же года община находилась уже в Крыму на театре военных действий.
Желание облегчить тяжелую участь раненых севастопольцев и принять участие в уходе за ними изъявили многие женщины России. Вот что писала одна из них – жена фельдшера гусарского полка Екатерина Петрова в своем прошении: «В чувстве общего патриотизма русского отечества нашего, я, как истинная дочь семей русской земли, принимаю смелость удостоить меня быть участницей в обществе сестер милосердия для усердной помощи моим воинам, страждущим от ран, полученных при защите святой Родины и ее правого дела…» [121].
Интересно происхождение названия этой знаменитой сестринской общины России. Ее объяснение приводит графиня А. Блудова: «После крещения Елены Павловны ее ангелом сделалась Елена, отыскавшая и воздвигнувшая Крест Господень в IV веке. Вероятно, поэтому Елена Павловна сроднилась с этим праздником нашей церкви… и когда пришлось выбирать название общине, она выбрала Воздвижение креста» [122].
Нелишне добавить, что сама Елена была матерью первого христианского императора Рима – Константина.
Для осуществления «благодеяния женского ухода» за ранеными Елена Павловна специально обратилась к Николаю I, который, как и многие его сановники, считал совершенно немыслимым нарушать военную дисциплину и допускать присутствие женщин в армии. Однако император испытывал глубокое уважение к Елене Павловне. Николай I справедливо считал Елену Павловну одной из образованных женщин России, с которой нередко советовался не только по семейным делам (она была женой его младшего брата Михаила), но и по государственным вопросам. Все это смогло сломить его предубеждение, и он дал свое монаршее разрешение на посылку медицинских сестер на театр военных действий.