Алексей Каплер – Двое из двадцати миллионов (страница 10)
— Интеграция, интеграция! — кричал кто-то. — Девушки, сюда!
Кончилась очередная пластинка, и тут как раз появилась Маша с двумя подружками.
Вместо старой гимнастерки, защитной юбочки и кирзовых сапог — платьице в горошек, туфли на высоких каблуках и прическа — самая настоящая парикмахерская прическа: светлые волосы, уложенные крупными волнами.
— Братцы! — крикнул Ваня Пастухов. — Вы смотрите, Маша, оказывается, почти красавица!
— Спасибо, Ваня, за «почти». Видно, у тебя остатки совести сохранились.
Смеялись, шумно рассаживались за столом.
— За вас, ребята: Маша, Сережа…
— Нет, — сказал Сергей, — за тех, кто не вернулся. Все поднялись, молча выпили. Постояли.
— Ну, а теперь за молодоженов!
— Горько!
— Горь-ко! Горь-ко!
Обняв Машу, Сергей шепнул ей на ухо:
— Подумай, мы живы…
Шумела свадьба, наперебой выкрикивались тосты, пытались петь, сыпались анекдоты.
— Да это что — детский сад? — кричал прежде всех захмелевший студент по прозвищу Тихоня. — Я вам сейчас потрясающий анекдот расскажу. Где у вас тут отдушина?
Смеялись.
Затаскивали на свадьбу всякого, кто проходил по лестнице общежития.
— Можно к вам?
В проеме дверей показался декан мединститута Проскуряков.
— Вы?.. — Маша с удивлением смотрела на него.
— Простите, что без приглашения…
— Заходите, Михаил Степанович.
Вслед за деканом вошла его жена. Оба были нагружены свертками, тяжелыми авоськами.
— Не обессудьте, мы тут с некоторым харчем, так сказать… Это жена — Валентина Алексеевна. Проще — Валя.
— Знакомьтесь, ребята, кто не знаком. Это наш мединовский декан Михаил Степанович и его жена…
— Валя… Валя, — говорила жена декана, протягивая студентам пухлую руку в кольцах, — просто Валя…
— Еще раз простите, что ворвались без приглашения… — говорил декан, — примите в компанию.
— А вы извините, что так тесно. Садитесь, пожалуйста. Только вот продукты зачем же?..
— Ну, это ты, Серега, брось, — усаживал Сергея на место Толкунов. — Продукты как раз очень уместны… Э… да тут и вино и водочка… братцы, тут и колбаска и сыр — живем! Ну, товарищ декан, это очень симпатично с вашей стороны. А то у нас тут, честно говоря, одни только гарниры, гарниры, гарниры…
— Позвольте мне тост, — поднялся декан.
— Тихо, ребята, дайте послушать…
— Сегодня у нас с Машей произошло на комсомольском бюро нечто вроде столкновения. Принципиальное расхождение, если хотите… И тем не менее — вернее, тем более — мне захотелось зайти, поздравить ее…
Декан говорил гладко, как человек, часто выступающий и привыкший к тому, что его внимательно слушают. За толстыми стеклами очков в черной роговой оправе его глаза смотрели строго и умно.
Он говорил хорошо поставленным низким голосом:
— …удивительный процесс происходит ныне в вузах: свежий ветер ворвался в наши аудитории. Вместо мальчиков и девочек со школьной парты, вместо детей, не нюхавших еще жизни, пришли вы, люди, опаленные войной, знающие о жизни такое, о чем иной старый мудрец не подозревает… Хочу выразить вам, товарищи, свое глубокое уважение, особенно же вам, Маша, и таким, как вы, девушкам, прошедшим дорогами войны, дорогами крови и страданий, — нашим дорогим сестрам. Земной вам поклон. Простите за некоторую высокопарность, но, поверьте, она от переполненного сердца.
Декан сел на место, и все шумно зааплодировали.
Тихоня, может быть, даже более шумно, чем требовалось, бил в ладоши, высоко поднимая руки и скандируя:
— Вер-но! Вер-но! Мо-ло-дец, де-ка-ни-ще!
— За тост спасибо, — сказала Маша, наклоняясь через стол к декану, — но Ваню Пастухова не отдадим. Вы про фронтовиков еще не все знаете.
— Ребята, — кричал кто-то из коридора, — дали бы для атмосферы музыку!
— Пластинки у меня не первой молодости, — оправдывался Толкунов, вращая ручку патефона.
— Ничего, крути давай!
Летчик Андрей налил декану.
— Ему нельзя… — зашептала Андрею за спиной мужа Валя, жена Проскурякова.
— Ничего, это же разбавленный. — Андрей протянул свою кружку. — Давай, декан, чокнемся. Ты хорошую речь толкнул. Правильную речь. Давай. И чтоб до дна.
Они чокнулись, выпили.
— Бр-рр… — Декан поспешно закусил и опустился на место. — М-да… — сказал он, оглядывая комнату, — невелика жилплощадь. Надо будет поставить вопрос… семья-то перспективная…
Андрей рассмеялся:
— Настолько перспективная, что вот справляем свадьбу, а у них уже имеется Катерина восьми месяцев от роду.
Зашипел патефон. При первых же аккордах Маша и Сергей переглянулись.
Послышался голос певицы:
Маша закрыла уши руками.
— Только не это! — крикнул Сергей. — Сними, сними, пожалуйста… — И сам бросился к патефону, остановил его.
— Ладно, не надо музыки. Сами давайте споем…
Пели. Пели и пили. Валя безуспешно пыталась удержать мужа, когда ему подливали спирт в стакан.
— Товарищи, пожалуйста, вы не знаете, ему нельзя пить…
— Отстань, — говорил досадливо декан.
Он быстро хмелел. Подпевал студентам. Пил то с одним, то с другим на брудершафт.
Он снял очки, и лицо его оттого необыкновенно преобразилось: глаза теперь не казались уже ни умными, ни строгими — это были круглые, глупые и страшноватые глаза совы.
Общий разговор сменился множеством частных — по два, по три человека говорили, каждая группа о другом, и все сливалось в невообразимый гул. Приходилось перекрикивать его.
Одни кричали о смысле жизни, другие о карточках, третьи выясняли, что есть любовь…
Кто-то доказывал, что он умнее всех, кто-то поносил чинуш и бюрократов…
Валя все тревожнее смотрела на мужа и перехватывала стакан, когда Проскуряков протягивал к нему руку.