Алексей Калиновский – О чем пьют ветеринары (страница 34)

На Рублевке, конечно, условия жизни у собак замечательные. Но в Москве… Мне жалко видеть хаски, маламутов, самоедов, живущих в тесных квартирах, не имеющих достаточного моциона, ломающих от избытка энергии мебель. Эти собаки рождены для того, чтобы всю жизнь провести в упряжке. Их жизнь в беге. Им не нужна свобода, у них другое представление о ней, упряжка и снег – вот это для них настоящая жизнь. Скажу честно, что даже просто на участке им не место. И, когда я спрашиваю владельца такой собаки, зачем ее взяли в дом, меня всегда удивляет ответ, что они такие лохматые лапочки и что так хотелось иметь такую. Так и тянет спросить: а о собаке вы подумали?

Когда я вернулся из Монреаля, то, конечно же, поехал на «Евразию». Давно не видел своего хорошего друга, одного из лучших специалистов по отечественным породам Алексея Самойлова, да и по хорошим собакам соскучился. Подходя к рингу среднеазиатов, я сначала даже не заметил, что не слышно характерного рева разъяренных кобелей, как это бывало на выставках в 1970-е – 1980-е годы. Поспешив навстречу Самойлову, я абсолютно случайно наткнулся на группу из семи кобелей, сладко спавших, прижавшись друг к другу. Я с удивлением посмотрел на них. Лешка перехватил мой взгляд: «Не удивляйся, теперь у нас такие азиаты». – «А нормальные есть?» – «Есть еще, но не на выставках».

И вот, Вовчик, представь себе, кобели старшей группы спят обнявшись. А где же драка, где желание порвать соперника? Среднеазиат, кавказец, южак рождены, чтобы охранять, чтобы биться с волками, чтобы самостоятельно принимать решения. Постоянно начинаются какие-то рассуждения о том, что теперь этого не надо, что такая собака в городе опасна. Это людям не надо, а собакам надо. Да, такие собаки опасны, но они и не должны жить в городе. Я говорю это, имея свой собственный опыт содержания южака в Москве. Поэтому, коль уж вы любите этих собак, то заводите их, если сможете предоставить необходимые им условия для жизни. И не удивляйтесь, что такие собаки очень больно кусаются. Они для того и созданы.

Молодцы охотники. Послали всех к соответствующей маме со всеми требованиями международных федераций и сберегли своих собак.

Они четко знают, для чего предназначены их собаки, у них очень жесткие условия селекции. И не пойдут охотники со спаниелем на кабана, а с гончей на утку. Они любят своих собак настоящей любовью. Я не раз слушал по осени «песню» гончей, видел, как лайка-медвежатница преследует и останавливает раненого медведя, и даже как работает лайка «на корню». Это красота. Ну а ягдтерьерами я просто не устаю восхищаться. Для настоящих охотников собака – это друг, партнер, а частенько и жизнь.

Уже надоело слышать постоянно, что убивать невинных зверюшек негуманно. Вот стоит здоровенный мужик перед камерой и, размазывая сопли, ноет, что он не может курице голову отрубить. Жалко, видите ли! А семью ты как кормить будешь, если магазина под рукой не будет? Травкой с полянки? Хорошо, не можешь ты этого сделать, так не надо об этом говорить из каждого утюга. Почему так трудно молча уважать увлечения друг друга? Кто-то любит собирать марки и не лезет к нам с кляссером. Кто-то вегетарианец, кто-то ходит по грибы, а кто-то в том же лесу бродит с ружьем. Не надо выпячивать любовь к животным. Тем более что очень часто люди любят не столько животных, сколько себя в животных. Кстати, за долгие годы я ни разу не видел зоозащитников, кормящих кабанов в лесных чащах или раскладывающих соль лосям. А вот охотники это делают постоянно и совсем даже не кричат об этом.

Я не хочу сказать, что зоозащитники ничего не делают, а только сотрясают воздух. Делают. Одно то, как они спасают попавших в беду животных, уже вызывает уважение. Но часто такая активность становится излишней.

В Монреале я занимался серьезной наукой и делал сложные микрохирургические операции бестимусным мышам[19]. Мы искали лекарство от рака у людей. Оперировал я в специальной экспериментальной клинике, которая занимала три последних этажа в одном из корпусов Медицинской школы Университета Макгилла. Чтобы туда попасть, надо было знать, на каком этаже пересаживаться с одного лифта на другой, и иметь магнитный пропуск, запрограммированный на определенные часы допуска. Я, естественно, поинтересовался, зачем такие сложности. И знаешь, что мне сказали? Оказывается, это мера от проникновения в клинику «зеленых». Были случаи, правда в других университетах, когда клиники подвергались набегам зоозащитников, и те выпускали животных. Причем среди выпущенных были прооперированные, зараженные смертельно опасными заболеваниями или проходящие специальные психологические тренинги. «Спасая», по их мнению, животных, зоозащитники создавали реальную угрозу жизни как самих животных, так и людей. «Зеленые» никак не хотят понять, что эти животные в дальнейшем помогут врачам спасти миллионы жизней, что никакие компьютерные модели не заменят живого организма. В клинике на стене висел большой плакат, на котором изображались врачи и всякие микробы, вирусы и раковые клетки и было написано: «Если сейчас остановить нас, то кто тогда остановит их?» Я всегда говорю, что смерть даже одного человека нельзя оправдать миллионом спасенных жизней животных. Просто, помимо того, что надо уважать увлечения друг друга, надо еще уважать и работу. А еще надо помнить, что работа ветеринарного врача – это не красивые белые халаты, а чаще всего не совсем чистые и плохо пахнущие операционные пижамы. Что работа ветеринарного врача – это не просто лечение животных, а обеспечение здоровья человека через здоровье животных. Люди должны есть мясо здоровых животных и птиц, чтобы не болеть самим. Что часто ветеринары работают вместе с медиками, генетиками, вирусологами, микробиологами, чтобы спасти здоровье людей. Да, жизнь так устроена: чтобы выжил человек, пока еще должны гибнуть животные. Это и есть настоящий гуманизм.

Знаешь, Вовка, а вообще мне повезло. Я поработал с такими классными собаками. В питомнике, на площадке, в клинике. А каких собак я видел на охоте в деле! А какие люди учили меня!

– Книгу вам пора писать, Алексей Анатольевич.

– Некогда! Всё делаю вид, что занимаюсь очень важными делами. Знаешь, вот выйду на пенсию и тогда займусь бумагомарательством.

Ляпнул-то я это для красного словца, но жизнь рассудила иначе.

От отвара ромашки до стволовых клеток, или Последняя вспышка памяти

– Леха, он бегает! – Сергей Ставицкий ворвался в ординаторскую с выпученными глазами, протирая запотевшие очки.

– Кто бегает? – я оторвался от телевизора и с интересом посмотрел на Серегу.

– Да Флеш бегает! – Флеш был Серегиным южноафриканским бурбулем, который страдал серьезной двусторонней дисплазией тазобедренных суставов и с трудом передвигался шагом. – Ты что, забыл? Мы же ему стволовые клетки сделали три недели назад! Леха, заработало!

Познакомились мы с Сергеем летом, когда я, переодетый в мечту Остапа Бендера – белые брюки, уже собирался уходить домой после смены. Серега и его сын Ромка привели в клинику Флеша, весь зад которого был залит кровью. Васильич оперировал, и мне ничего не оставалось, кроме как, уворачиваясь то от брызг, то от потоков крови, начать заниматься собакой. Флеш попал под двух среднеазиатов и, можно сказать, отделался легким испугом – ему порвали все вокруг ануса, а заодно и бедра. Сергей размахивал руками, рассказывая, что если бы… Я этих рассказов слышал кучу, что «если бы мой йорк не заигрался с пролетающей мимо бабочкой, то он точно порвал бы того стаффорда[20]». Слово за слово собачий зад был починен, и они ушли. Я обратил тогда внимание, что Флеш идет как-то неуверенно, но решил, что это от боли и от того, что грубо наложенные швы сковывают движение.

Как-то осенью за чаем Васильич сказал мне:

– Алексей Анатольич, слушай, тут Ставицкий заходил с какими-то стволовыми клетками, я сказал, что ты у нас самый умный, что у тебя полтора высших, одна аспирантура и работа в Монреале. Разберись тогда.

Работая в Университете Макгилла, я занимался не стволовыми клетками, а канцероэмбриональным антигеном и его влиянием на рост злокачественных опухолей толстого кишечника человека, но, читая научные статьи, с интересом просматривал все, что мне попадалось про стволовые клетки. Мнения были разные, но результаты впечатляли. В Северной Америке стволовыми клетками уже занимались крупные компании и лаборатории в солидных университетах. Поверить, что из нескольких специальных клеток, взятых в организме, можно вырастить или восстановить поврежденные органы, было просто невозможно, а еще сложнее – это понять.

Ставицкий, будучи кандидатом биологических наук, по образованию вирусологом-иммунологом, а в душе – авантюристом в хорошем смысле этого слова, пришел ко мне со статьями об успехах американской компании VetStem в применении клеток при лечении собак и лошадей. Результаты были удивительными. Для начала нашей работы с чудо-клетками нам надо было достать номер лицензии кого-нибудь из американских или канадских ветеринаров, зайти на сайт компании и пройти трехуровневое онлайн-обучение, чтобы понять механизм работы клеток. Я сразу сказал, что номер не даст никто, уж слишком они дорожат им, так как в нем вся жизнь врача. Тогда было решено идти другим путем. Применив компьютерную хитрость, достали нужный курс и изучили его. Оставалось начать действовать.