Алексей Калинин – Боярский сын. Отрок (страница 43)

— Драться, махать ножами и бросать огненные дуги на потеху публике — это, при определенной выучке, легко. Но это удел солдат, — жестко произнес монарх. — А вот распоряжаться судьбами живых людей, принимать решения, от которых зависят жизни — это наука куда более трудная, жестокая и горькая. Вы приняли смертельный вызов. Вы победили. Извольте нести тяжесть своей победы до конца. Каков ваш вердикт?

Щелк.

Пазл в моей голове окончательно сложился.

Я посмотрел на сыновей Императора, чьи лица оставались каменными. Посмотрел на принцессу Марию.

Этот спектакль… Этот жалкий, окровавленный Мезинцев на ковре. Плачущие дети. И я, поставленный перед выбором.

Всё это было устроено не ради наказания. Это был наглядный, жестокий урок, который Император решил преподнести своим детям-наследникам. Урок анатомии власти. Он хотел показать им на живом примере, как тяжело судить людей. Как тяжело принимать решения, особенно когда ты смотришь в заплаканные, полные ужаса глаза детей.

Император хотел показать своим детям, что власть — это не только балы и приёмы. Власть — это умение перешагнуть через чужие слезы ради высшей цели.

И сейчас Император проверял меня. Смогу ли я пройти этот тест? Смогу ли я стать тем, с кем корона сможет иметь дело в будущем?

Я нахмурился, чувствуя, как тяжелеют плечи от груза ответственности. В самом деле, выбор был дерьмовым.

С одной стороны, плачущие дети, которые ни в чем не виноваты. С другой стороны… Константин Мезинцев. Лицемерная, жадная гнида, которая разводила нежить под боком у столицы, наняла головорезов, чтобы меня убить, и устроила штурм складов, где погибли несколько наших парней. Несколько хороших мужиков, у которых тоже были семьи.

И простить эту тварь я не имел никакого морального права!

Мой внутренний ведарь холодно и расчетливо взвесил все «за» и «против».

Я набрал в грудь побольше воздуха. Выпрямил спину и посмотрел прямо в глаза Императору. Мой голос прозвучал ровно, громко и без малейшей тени сомнения.

— Ваше Императорское Величество, если вы спрашиваете меня о решении, то… — я указал кивком головы на бессознательную тушу Константина Егоровича, над которой всё еще скулила жена. — Боярина Мезинцева следует немедленно лишить всех привилегий и отправить на Рубеж. В самые горячие точки, без права помилования. Пусть до конца своих дней искупает свою вину кровью, защищая Империю от тварей Опасных земель. Это мой приговор.

Я сделал крошечную паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Однако, — я перевел взгляд на жмущихся в углу детей, — этот приговор я выношу только и исключительно для него одного. Жена и его дети не вступали со мной в смертельные дрязги. Они не отдавали приказов на убийство моих людей. Воевать с женщинами и младенцами — ниже чести рода Ярославских. Тем более, что сам я ещё не женат и детей не имею. Так что вряд ли могу распоряжаться их жизнями, не зная каково это — лишаться таких родных. Могу ли я их дальнейшую судьбу всецело и полностью оставить на Вашу, Государь, мудрую и справедливую волю? Вы лучше меня сможете распорядиться жизнями своих подчинённых. А я… я отказываюсь от прав на их жизни.

В кабинете повисла звенящая тишина. Я слышал, как рядом облегченно выдохнул Яромир. Отец едва заметно, самыми кончиками губ, удовлетворенно улыбнулся. Я не только наказал виновного, но и изящно перекинул самый сложный, моральный аспект обратно на плечи монарха, выказав тем самым почтение к его власти. Подчеркнул, что только глава империи может решить такой трудный вопрос.

Иван Вячеславович несколько секунд смотрел на меня. В его стальных глазах вспыхнули искорки откровенного одобрения.

Император усмехнулся. Широко, искренне. Он прекрасно понял, что я красиво съехал с этической вилки и тем самым ещё глубже обозначил урок, который он хотел преподнести своим детям. Урок о том, что правитель должен быть жестоким и безжалостным с двумя-тремя гнилыми людьми, чтобы в будущем не погибли сотни, а то и тысячи невинных. И что это тяжёлая ноша руководителя — чтобы они готовились к ней в дальнейшем.

— Мудрое решение, Елисей Святославович. Великолепные слова благородного мужа, — произнес Император, медленно кивнув. — Корона принимает ваше решение. Я возьму на себя ответственность за жизни семейства Мезинцевых.

Он не сказал, что «рода Мезинцевых», то есть, в его голове уже созрел план наказания для отступников.

Монарх поднялся с кресла. Его лицо снова стало строгим и непреклонным. Он перевел взгляд на рыдающую женщину.

— Что касается семьи бывшего боярина Мезинцева, — голос Императора заполнил каждый уголок кабинета, не оставляя места для возражений. — Моей волей жизни жены и детей будут пощажены. Однако, боярский титул рода Мезинцевых отныне аннулирован.

Император говорил, а каждое его слово падало, как тяжелый мельничный жернов, перемалывая историю целого рода.

— Герб Мезинцевых будет разбит на куски на главной площади, и на его изображение, как и на само упоминание этого рода в дворянских книгах, накладывается столетнее вето. Дабы никто не смог им воспользоваться, памятуя о бесчестной судьбе Константина Егоровича.

Женщина в углу замерла, широко открыв заплаканные глаза, впитывая каждое слово.

— Отныне и впредь жена и дети изгнанника будут жить жизнью обычных людей. Без титулов, без привилегий, без привычных им благ, счетов и довольства. Они не будут посланы на Рубеж, а им дозволяется остаться в империи. Если они изъявят желание, то смогут поступить на службу императорскому дому в низших чинах, где получат достаточное довольствие, — жестко чеканил Государь. — Однако, они никогда, ни при каких обстоятельствах не смогут возобновить ни своё боярство, ни вернуть себе принадлежность к аристократическому сословию. Они проживут и закончат свой век как простолюдины. Такова моя воля.

Как только прозвучали последние слова приговора, жена Мезинцева, бледная как полотно, рухнула на колени возле мужа.

Она больше не рыдала. Осознание того, что они остались живы, перекрыло весь ужас потери богатств и статуса. Женщина судорожно схватила за руки своих детей, рывком заставив их тоже опуститься на колени перед Императором.

— Благодарю вас… Благодарю вас, Ваше Императорское Величество! — хрипло, надрывно зашептала она, кланяясь до самого ковра. — За милость вашу… за жизни детей моих… Благодарю вас, Государь! Благодарю вас, Елисей Святославович!

Она продолжала кланяться, стукаясь лбом об пол.

В этот момент тело Мезинцева, валяющееся рядом с ней, вдруг судорожно дернулось. Бывший боярин, пришедший в себя, приоткрыл мутные, налитые кровью глаза. Он ничего не видел перед собой, но, судя по всему, слышал последние слова приговора. Осознал, что его ждет Рубеж, а его семья стала никем.

Его разбитые губы слабо шевельнулись. Из горла, в котором пересохло от ужаса, вырвался хриплый, едва слышный шепот. И это было лишь одно единственное слово, в котором смешались окончательное поражение, осознание краха и жалкая признательность за сохраненные жизни потомков.

— Спасибо… — просипел Мезинцев, и его голова снова бессильно откинулась на ковер.

Я молча отвернулся, глядя на тяжелые дубовые двери кабинета. Суд чести был завершен. Мой Род стал сильнее, а одним предателем в Империи стало меньше. И пусть на душе было паршиво от запаха крови и детских слез, внутренний ведарь знал точно: сегодня я всё сделал правильно.

— Что касается земель бывшего боярина Мезинцева, то об этом мы поговорим с главой рода Ярославских, — проговорил император. — Все остальные могут быть свободны.

Фух, неужели скоро можно будут выдохнуть и… бухнуться спать? А что? Я заслужил! Ядрёна медь!

Глава 22

Уютный снаружи дом в тридцати километрах от Рубежа внутри превратился в гротескную декорацию фильма ужасов.

Причем режиссер этого безумия явно страдал маниакальной тягой к красному цвету и не жалел спецэффектов. Воздух внутри дома выморозился до ледяного хруста и пропитался тяжелым, густым запахом пролитой крови.

На полу, мебели, стенах и потолке алели пятна побуревшей крови. Волосы и клочки одежды усеивали пол. Где-то белели выбитые зубы.

Посреди этого рукотворного ада, в глубоком кресле-качалке, вольготно устроилась красивая девушка. Её кожа напоминала дорогой фарфор, а длинные светлые волосы лежали на плечах, подобно струям водопада. На белом платье, напоминающем саван, не было ни одного пятнышка. Как будто она вся состояла из чистоты и света.

Девушка закинула стройные ножки на пуфик, некогда обитый веселеньким цветочным ситцем, а ныне густо покрытый липким, подсыхающим багровым налетом. В правой руке покачивался серебристый серп. Его лезвие было настолько острым, что даже при взгляде можно порезаться. С кончика серпа на изуродованный паркет падали тяжелые капли.

Красавица подперла щечку кулачком, не сводя внимательных глаз с экрана старенького пузатого телевизора. Левый угол экрана заляпан смазанным кровавым отпечатком мужской ладони, но зрительницу это нисколько не смущало.

— Вот это попадание! Мясо прожжено! Но Голиаф… он просто отмахнулся! Вы видели⁈ Он что, боли не чувствует? Глаза только налились кровью, как у бешеного носорога!

Из динамиков, надрываясь на всю комнату вещал глашатай Императорской Арены, комментируя Суд чести. Картинка то и дело подрагивала, сыпала помехами, но суть происходящего была ясна как день: огромный Голиаф методично загонял в угол юркого, изворотливого пацана.