Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 28)
Но до лакокрасочного участка он не дошел. В цеху между станком укутывания и поддонами с подготовленными для покраски и лакирования дверьми располагались две одинаковые двухголовочные усорезные пилы, называемых более известных как два «Рапида» (названия произошли от фирмы-производителя). Станки предназначались для распиловки краев деталей и разрезания их на куски нужных размеров. Так вот у одного из «Рапидов», чьи две циркулярные пилы отражали стальным цветом чудом проникший сюда слабый уличный свет у Коломенского неожиданно сдавило дыхание и его песенка оборвалась на второй октаве. Он не понял, что произошло, но вдруг почувствовал, как что-то тонкое впилось в его шею и в один момент затянулось, сдавив ему дыхательные пути. Коломенский захрипел и вцепился ногтями в это «что-то». Ему не хватало воздуха, цех поплыл перед глазами, его будто сильно пьяного понесло в сторону. Главный инженер закатил глаза, силясь сделать хоть один вдох, но тщетно. Тонкий электрический кабель впился в его горло, затянулся накрепко, разрезая кожу.
Кто-то с силой дернул за кабель назад и Коломенский грохнулся спиной на пол. Он уже почти не чувствовал боли, хотя его кости буквально встряхнулись в его теле. Степан морщился и пытался сдернуть удушающий кабель. Кто-то потянул его за удавку по бетонному полу, Коломенскому было больно, он плакал, он намочил в штаны. Палач доволок жертву до поддонов с дверными полотнами, приготовленными под лакировку и перебросил электрокабель через одну из стальных перекладин, составляющих опорную конструкцию кровли. Степана Михайловича Коломенского вздернули на этой металлической перекладине, используя трехжильный электрический кабель, который так впился в шею несчастного, что перерезал кожу и гортань. Другой конец кабеля невидимый убийца завязал на какой-то выступающей железяке. Бедняга Коломенский дергался несколько минут, махал ногами и царапал ломающимися ногтями изоляцию кабеля-удавки. Пытаясь просунуть пальцы под кабель, Степан Михайлович ногтями рвал кожу на шее, сувал под нее пальцы, старался оттянуть удавку, но…
После того как тело Степана Михайловича перестало агонизировать и обвисло безжизненным мешком, Даниил Даниилович Шепетельников отряхнул ладони и склонил голову к плечу. Ну вот и все. Главного свидетеля больше нет. Шепетельников достал из-за пазухи последнее письмо «самоубийцы-висельника», перечитал его в очередной раз, свернул в трубочку и вставил в кусок стальной водопроводной трубы, в один конец которой он заблаговременно забил деревянную пробку. Точно такую же пробку, предварительно выпиленную от черенка лопаты, он как следует вбил в другой конец, тем самым надежно запечатав письмо в своеобразном стальном тубусе. Этот предмет он повесил на цепи на шею мертвецу.
Потом взял стоящую неподалеку тележку, подцепил ею один из поддонов с покрашенными в белый цвет кухонными дверьми и подогнал его к висельнику. Теперь создавалось впечатление, что Степан Коломенский, одев петлю на шею, спрыгнул с поддона.
Шепетельников отвернулся и исчез.
08:40 – 08:48
Все рабочие и вся дирекция ОАО «Двери Люксэлит» однозначно считала, что молодой индифферентный охранник Петя Эорнидян был приверженцем буддизма, а некоторые из тех, кто имел какое-то представление о древней религии, утверждали, что охранник уже на полпути к нирване, что, сидя в своей будке он открывает свои чакры и питается космической энергией, струящейся к нему пси-лучом прямиком из сансары. Люди побаивались спрашивать у Эорнидяна об этом открытым текстом, но подглядывая за ним исподтишка, рабочие все чаще убеждались, что оправдание бессмысленному существованию Эорнидяна в охранной будке может быть только полнейшая отстраненность от существующего физического мира. Молодой человек с выпирающим как у беременного животиком не интересовался телевидением, не пил спиртного, не имел айфона и вообще не играл в виртуальные игры, не читал книги, газеты и журналы, не принимал участия в разговорах. Только иногда покуривал сигареты и время от времени удивлял сотрудников предприятия ироничными шутками.
Петя Эорнидян на вопросы о смысле своей жизни отмалчивался, пожимал плечами и, улыбаясь губами, закатывал глаза или опускал их долу. Он просто сидел в будке как пес, подолгу неотрывно смотрел в одни и те же места, кивал проходящим работникам, иногда перекидывался с кем-то парой слов. Своей работой он определенно не дорожил, относился к обязанностям довольно поверхносто, небрежно, по ночам, как правило, спал сном праведника. Генеральный директор Шепетельников вообще не интересовался охранниками и, если ничего чрезвычайного не происходило, то он закрывал глаза на все их косяки. А вот начальник производства Соломонов неоднократно грозился уволить Эорнидяна, но пока ограничивался лишь штрафами, не забывая, что такого дурака, работающего за триннадцать тысяч рублей в месяц ему еще надо поискать (начпроизводста не уставал штрафовать Эорнидяна с регулярностью лунных циклов) и что уволить он его всегда успеет, а пока пусть сидит. Воровства на предприятии не было, косяки были некатастрофичны, так что Соломонов пока терпел присутствие ленивого охранника. Петя не парился, отдавая от своего и так мизерного оклада едва ли ни четверть в качестве штрафов, он продолжал сидеть в будке, скучать и равнодушно говорить, что в случае увольнения уж сторожем-охранником он всегда сможет устроится в другом месте.
Получающие чуть ли ни втрое больше рабочие звали Эорнидяна на станок, но тот отказывался. «Ну точно буддист», – говаривал оператор вакуумного пресса Тихонов. Ему возражали, что, мол, буддисты не курят, на что у Тихонова ответа не было, но от своего предположения в религиозной принадлежности молодого охранника от все равно не отказывался.
На самом-то деле Эорнидян не был буддистом, он даже не знал в чем заключается это мировоззрение. Петя был клиническим психопатом.
С пятнадцати лет, после того, как Эорнидян, выпустил всю обойму из отцовского пистолета в своих одноклассников, юноша прочно сидела на прописанных ему медикаментах. Длительная терапия транквилизаторами и нейролептиками привела к нейролептическому дефицитарному синдрому – вялости, апатии, эмоциональное оскудение, снижение инициативы, мотивации, побуждений, сужение круга интересов, вплоть до аутизма. То-есть именно то, что наблюдали у молодого человека фабричные работники. Эорнидян привык к этому, приспособился, жил одним лишенным смысла днем, горстями глотал лекарственные препараты, жрал что попало, не чувствуя вкуса и сидел в своей будке как скульптурный ждун. Никто не знал и не догадывался, что Петя Эорнидян всюду носит с собой маленькую аптечку с множеством тюбиков и блистеров, достаточно сильных и получаемых им по рецепту, выписанных целым рядом психиатров. Помимо регулярных приемов трижды в день рядя таблеток, Эорнидян глотал необходимые препараты в случаях эмоционального возбуждения. Если, например, он видит по телевизору импрессивный художественный фильм или смотрит (ни в коем случае не играет) компьютерную игру.
Эорнидян сидел в будке и блаженствовал со скуки. Принятые им транквилизаторы делали свое чудное дело, отправляя его разум в сильные объятия ангедонии и абулии. Утопая в нейролептичекой депрессии, он даже задремал. Ему виделись разноцветные парящие пятна, пятна любили его, он любил их. Его указательный палец залез в правую ноздрю, принялся выскребывать оттуда полезные ископаемые и отправлять в рот. Для себя Эорнидян не считал поглощение доставаемого вещества зазорнее употребление в пищу соленой рыбы. За правой ноздрей последовала левая, Эорнидян вкладывал в это занятие столько же самозабвения сколько бывает у дегустатора вин.
Вдруг он вздрогнул от стука. Кто-то колотил его будто молотком по лбу, но оказалось, что это просто человек у турникета. Сконцентрировав расфокусированный взгляд на человеке, Петя Эорнидян определил в нем женщину.
– Фу! – морщилась женщина. – Фу! Петя, фу!
– Чего? – медленно проговорил Эорнидян, еще не до конца осознавая, что толстая женщина стала свидетелем не самой эстетически достойной стороны его времяпрепровождения.
– Фу, – повторила женщина, смотря на охранника через стекло и исторгая в его сторону столько призрения, сколько хватило бы нацисту, уничтожающему современный Израиль.
Петя почувствовал, как краска стыда заливает его щеки, сердце забилось сильнее.
– Сегодня выходной, – выдавил он из себя, вытирая палец о столешницу и от этого движения женщина еще сильнее вытаращила и без того округлые глазки. Эорнидян вновь выставил себя в грязном цвете, теперь над ним будут смеяться все, ведь пришедшая женщина работала в цехе и, без всякого сомнения, заразит работником вирусом презрения к Эорнидяну. – Вы чего пришли? Идите домой.
Женщина провела магнитным ключом по датчику, турникет пикнул и пропустил работницу на территорию. На слова молодого охранника она не ответила. Широко расставляя ноги и переваливаясь с боку на бок, полная женщина пошла к цеху, держа за ручки крупную сумочку. После нее на снегу оставались широко расставленные глубокие следы. Эорнидян начинал вскипать, патогенный адреналин вспрыснулся под кожу, у него возникло острое как иголочный укол желание догнать женщину и расквасить ей голову. Она появилась в самый неподходящий момент, она стала свидетельницей постыдного момента и, надо признать, для Эорнидяна подобные казусы были ни в первой. Совсем недавно он пригласил в драматический театр одну подружку за которой намеревался ухаживать и, набитый транквилизаторами, задремал в зале и дал слабину своему анусу. Над ним морщилась не только потенциальная подружка, зрительный зал больше не интересовался постановкой, все переглядывались между собой и обсуждали опростоволосившегося паренька.