Алексей Ивин – Повторяй с нами (страница 2)

– Катерина Ивановна в отпуске, – медленно произнес я, ловя себя на желании поговорить с этим китайским фарфоровым изделием подробнее, задержать ее. Потом я убедился, что это желание возникало не только у меня; было физическое удовольствие – смотреть на это чистое, хотя и бледное, как промокашка, стерильное лицо и, добиваясь его мимического оживления, говорить шутливые комплименты, чтобы вызвать смех: когда она смеялась, глаза превращались в щелки, а на щеках появлялись милые ямочки; в такие минуты она была очаровательна. – Я вместо нее, – продолжал я тягучим неприятным голосом, к которому прибегал, чтобы нагулять достоинства: заметил опытным путем, что такой утробный бархатный баритон и тягучая манера изъясняться с прилежным подыскиванием подобающих слов сама по себе впечатляет.

– Вы наш новый корректор? – спросила она: затруднение у нее вызывало то обстоятельство, что я новичок и не смогу разрешить вопрос, с которым она так запросто пришла к Катерине Ивановне.

«Ножки у нее тоже ничего, – подумал я, опуская глаза долу. – Сухие и стройные, как у газели».

– Да, я ваш новый корректор, но я долго не задержусь, – мрачно пообещал я, отвернулся и достал сигарету «Kent». – А пока по всем вопросам ко мне.

Дело в том, что если женщина мне понравилась, но себя я счел недостойным или неспособным ее добиться, я тотчас прикидываюсь равнодушным, хамоватым и желчным, точнее – становлюсь от огорчения, что нельзя, не прослыв сумасшедшим, тотчас ее раздеть и всю исцеловать: социально и нравственно я вымуштрован будь здоров, но признательность, стойкий интерес и благодарное чувство у меня вызывают только женщины, готовые уединиться и отдаться: аппетит, как говорят французы, приходит во время еды. Поэтому я не большой охотник болтать с женщинами, как бы умны и обаятельны они ни были.

– Мужчин-корректоров у нас еще не было, – сказала она, и мне по мнительности почудилась чуть ли не насмешка, от которой я и вовсе пришел в дурное расположение духа. Я и сам сомневался, а бывают ли корректоры мужчины: было что-то постыдное в этой профессии для мужика моих лет, чем бы я внутренне ни оправдывался. Но я уже не работал два года, жена устроила с рождением первенца настоящую обструкцию, и никаким мыслимым образом не удавалось ее убедить, что люди свободных профессий не обязательно должны вести строгорежимную жизнь и трудиться от звонка до звонка. Насмешка от красивой женщины при первой же встрече, согласитесь, штука неприятная для мужского самолюбия: я закурил и нахмурился.

– Разве Герман Ильич не предупреждал, что у нас не курят? – спросила она, ручкой разгоняя дым, который, как нарочно, поплыл в ее сторону.

– А кто этот Герман Ильич? Это который двупалый и с бельмом на глазу? – равнодушно поинтересовался я, сворачивая бумажный кулек под пепельницу: они, бывает, чадят и дополнительно пованивают. Я переигрывал, но огорчение от невозможности немедленно обладать этой женщиной переходило в раздражительную злость: холодная, бесчувственная кошка, могла бы и смолчать.

– Вот именно, – подтвердила она.

– Давайте ближе к делу… не знаю, как вас по имени-отчеству, – по-прежнему медленно и важно произнес я, соблюдая усталую интонацию умудренного старца перед капризной девчонкой.

– Тамара Васильевна.

– Душевно рад, Тамара Васильевна. Так что у вас за вопрос был к Катерине Ивановне?

– А вы откуда знаете, что вопрос?

– У вас на лице написано. С таким видом врываются, только когда хотят что-то спросить.

– Разве я ворвалась? – Она коротко и звонко рассмеялась, очевидно, польщенная, и с готовностью разложила передо мной корректуры. – Не обращайте внимания, у меня такая манера. Холерик. Вот, посмотрите, пожалуйста, я что-то не пойму: куда вклеивать это, а куда – это?

– Пон-дю-Нёф, Шанз Элизе, – прочитал я, гордясь французским прононсом и превозмогая довольно-таки удушливый запах духов, который источала эта крашеная блондинка. Ее кожа вблизи оказалась более увядшей, глаза просто серыми, а губы, пожалуй, уже собирались в скобку, как то водится у сухощавых решительных старух: намечались черты той, какой она будет, проживи еще столько же, то есть еще сорок. С такой конституцией не расплываются с годами, а мумифицируются. – «Пон-дю-Нёф» сюда, потому что здесь речь идет о мосте, а «Елисейские поля» сюда, – добавил я, разобравшись в тексте. – Неужели этим мне и придется заниматься?

– Вы будете вычитывать эти тексты и помечать вот так, галочкой, красным карандашом, – видите? – места, куда нужно вклеить иностранное слово или формулу. Видите, как делает Катерина Ивановна? Пойдемте к нам чай пить.

Так мы познакомились и в тот же день освоились на «ты».

Тамара Васильевна обладала счастливым даром привлекать сердца; во всяком случае, более звонкого смеха, более вольных соленых шуток, более праздничной атмосферы, которую создавала эта быстрая точеная женщина, острые каблуки которой и дробная поступь раздавались то тут, то там в разных углах длинного коридора, загроможденного рулонами типографской бумаги, большей услады сердцу я не знал, с тех пор как познакомился с женой, пока не превратил ту из хохотушки в брюзгу. Это я умею делать, как никто другой, и, должно быть, именно поэтому клюю на одну и ту же приманку безыскусной веселости и доброты. Недаром еще древние греки заметили, что искра симпатии вспыхивает подчас между прямо противоположными характерами: сложное, больное, угрюмое, извращенное тянется к светлому, доброму и праздничному с закономерной непреложностью. Я ходил за ней, как хвост, целыми днями ошивался у техредов, распивая там чаи, так что строгий и справедливый, строгость и справедливость блюдущий начальник РИО Герман Ильич Змеегорский не стерпел столь откровенных амуров на службе и уже на третий день вынужден был сделать мне втык. В ту пору, повторяю, я был до такой степени затюкан, замотан и бестолков от беспрерывных забот, бессонных ночей, которые препровождал возле милого позднего отпрыска, заглазно, впрочем, называя его спиногрызом, до такой степени несвободен и подавлен, что даже близкие друзья от меня отпали и на мне поставили крест. И поделом: я производил на них впечатление тихого сумасшедшего или робкого ребенка, который отстал от мамы, а заплакать не смеет. Не раз я и впрямь ловил себя на диковатом желании подержаться за крахмальный халат Тамары Васильевны с испугом пушинки, которую закрутило вихрем вокруг крупного тела, или просто прислониться к ней, лепеча что-нибудь идиотически сладкое, приторно любовное, вроде строк помешанного Константина Батюшкова, о ту пору не сходивших у меня с уст: «И как лоза винограда/ Обвивает тонкий вяз,/ Так меня, моя отрада,/ Обними в последний раз!» Это было похоже на тяжкий морок и грустную душевную муть, но я действительно не мог без нее обходиться на работе и часу. Ей эта влюбленность так нравилась, что она, столь склонная вышучивать всех и вся, особенно мужчин, меня всегда очень трогательно защищала. На снимке тех лет, нашего фотографа Беламуда, я стою в окружении техредов, машинисток, бухгалтеров, брошюровщиц один, как перст, представитель мужского пола, и на губах играет та неопределенная джокондовская улыбка, по которой опытный психотерапевт способен тотчас поставить точный диагноз. Тамара Васильевна, наоборот, на этом снимке «выглядит»: хотя уголки губ и напряжены от сдерживаемого смеха, но строгая укладка волос, серьезное выражение глаз и лица, твердо поджатые губки, чистота открытого лба и прямизна маленького аккуратного носа рассчитаны на воспроизведение для грядущих потомков фотогеничной холоднокровной красавицы. Но Баламут, как мы его называли, был фотограф жалкий, поставил нас спиной к окну, и снимок получился и темный, и не сфокусированный. Мое обожание стало предметом пересудов на обоих этажах института, и как только Тамара Васильевна, весьма щепетильная в вопросах женской чести, к концу второй недели залучив меня в комнату отдыха, обиняками и почти смущенно дала понять, «какие о нас ходят сплетни», я поднялся на второй этаж и положил на стол директора заявление об увольнении по собственному желанию. Разумеется, я мог бы и после этого конфиденциального разговора вести себя по-прежнему, но дело уже и впрямь дошло до того, что тяжелое смутное влечение, способное у меня принимать самые затейливые формы и изнуряющее, уже выплескивалось наружу. В пятницу, на исходе второй недели, воспользовавшись тем, что Тамара Васильевна по обыкновению принесла гранки и была провоцирующе игрива, я прижал ее к входной двери и попытался поцеловать. Во всяком случае, она, похоже, догадалась, что за сонной флегмой, тяжелой, запутанной и витиеватой речью (к концу фразы, запутавшись, я забывал, что хотел выразить), за усадчивой походкой слегка одурманенного, как будто наклюкавшегося мужика таится нешуточная, сокрушительная похоть, если даже не употреблять чистого слова «страсть». В ту минуту она просто струсила, опешила и так сконфузилась, что растеряла в кабинете свои листы, да так и не приходила за ними. Суббота была «черной», то есть рабочей, конфиденциальный разговор происходил в комнате отдыха, где особенно много было горшков и кадок с декоративной зеленью, в зеленоватой мути аквариума плавали снулые оранжевые рыбки, на стенах висели вымпелы, цветные журнальные иллюстрации, обрамленные рисунки архитекторов (частых посетителей этого кабинета), из открытой фортки попахивало талым городским ледком и мартовской капелью (смешанный запах сырости и прели, который так волнует), я курил, стряхивая пепел в фортку между рам, а Тамара Васильевна, как нарочно, в полупрозрачной шелковой розовой блузе, подсвечивающей бледную плоть, говорила и говорила, против обыкновения долго и тщательно подбирая слова; серьезность ее старила, узкие губы то и дело сжимались в скобку, когда она замолкала, и в эту минуту озабоченности, казалось, ничего-то не было в розовой староватой женщине с аккуратной белокурой кубышкой на голове – ни особенного ума, ни талантов, ни удачливости, – и, тем не менее, я ловил себя на желании закрыть поцелуем этот безумный рот, поминутно выговаривающий нелепую, но ходовую среди средне-образованного класса синтаксическую конструкцию «постольку, поскольку»: «постольку, поскольку мы с тобой едва знакомы и ты у нас недавно», «постольку, поскольку ты человек женатый, а я тоже замужем…»