Алексей Иванов – Невьянская башня (страница 73)

А Невьяна не успела довести большую стрелку часов. Не дотянулась до полночи. От мощного толчка ожившей башни она отпрянула и на мгновение застыла в невесомости. Она не поверила, что башня сбросила её с себя, точно взбрыкнувшая лошадь. Нет, не может быть!.. Она всё успела! Она победила! Вон как празднично сияют ярусы над головой!.. Нет, не ужас пронзил её от головы до пят — это оглушающе загрохотали куранты, словно чёрная тишина развалилась на чугунные шары и кубы, а башня, ликуя, устремилась к тучам, вырастая над ней, над Невьяной, исполинским торжествующим столпом…

Акинфий Никитич увидел, как Невьяна сорвалась с галдареи, с ограды, и полетела вниз, как птица, которую метко подстрелили в небе. Акинфий Никитич смотрел, а Невьяна падала — падала невыносимо долго, целый час, целый день, целый год, нет, тысячу лет! — и упала на утоптанную площадку возле подножия башни. И тотчас над ней взметнулось облако снежной пыли.

…Ледяная подземная вода вернула Савватия Лычагина в сознание: он оттолкнулся руками от кирпичного пола и вынырнул. Бок и живот раздирало болью, словно в теле прорастал корнями какой-то жгучий чертополох, а руки и ноги скрючило от стужи. Но зато всё теперь было понятно, и надежда выжить больше не мешала, не путала мысли. Стены подвала по-прежнему источали тусклый багровый свет — значит, родовой пламень ещё горел.

Онфим возился у жёлоба подземной речки. Навалившись на край лотка, он нашарил разбухший тряпичный ком в арке водовода и с трудом поволок его наружу, чтобы дать речке выход. Он ничего не слышал сквозь плеск.

Савватий сзади рванул ключника на себя, оттаскивая от жёлоба. Онфим встряхнул плечами, сбрасывая противника, и попытался развернуться. Не удержавшись на ногах, оба они рухнули, и вода над ними схлопнулась.

Похоже, Онфим не успел глотнуть воздуха. Всей своей слабой тяжестью Савватий придавил ключника под водой спиной к полу, встал коленом ему на живот и вцепился в горло. Рукастый, ловкий и жилистый Онфим, разевая рот, заколотился, но Савватий держал его, стиснув зубы. Онфим начал жутко извиваться, как в припадке, его пробило судорогой. Савватий подался вверх, вдохнул и опять ушёл под воду, снова придавив Онфима ко дну.

А там, в воде, расплывался последний блёклый свет. Родовой пламень в затопленном горне ещё не умер: он сопротивлялся, сжимаясь, и вокруг него всё кипело, клокотало, бурлило, вздувалось пузырями пара. Могучий демон не сдавался, он хотел жить даже вопреки своей природе. Но вода прибывала, поднявшись в горне уже над колосниковой решёткой, и душила огонь, зыбко размывала, стирала его с лещади.

У Онфима соскочила повязка, и он сквозь воду вперился в Савватия чёрными, выжженными глазницами — словно глядела сама смерть. Он сумел достать нож и медленно вонзил его Савватию в бок, вынул и опять вонзил. А затем рука его бессильно разжалась и отплыла в сторону. Грудь впало опустилась. Слепой ключник Онфим был мёртв.

Савватий распрямился, вставая на колени.

Никакой боли он уже не чувствовал. Ледяная вода будто бы заполнила его через раны, превращая в неуклюжую машину. Бултыхая жидкой стужей внутри себя, он добрался до ступеней, ведущих к изрубленной двери в подземный ход, и выполз наверх, насколько смог, — из воды по пояс. Он лёг на ступени так, чтобы видеть горн. Силы его кончились. Всё кончилось.

Но он ещё увидел, как последний огонёк в горне, прощально блеснув, растаял. Вслед за ним покорно угасли багровые очертания каземата. Борьба завершилась. Дверь на волю для демона была прочно закрыта — не вырвется.

Шуртан, вогульский бог железной горы Благодать, отныне и навеки был замурован в стенах башни. И теперь, после Савватия Лычагина, одинокого и упрямого мастера, лишь Акинфий Демидов знал, что Невьянская башня стала исполинским языческим идолом для всех горных заводов Каменного пояса. Однако Акинфий Демидов умел хранить свои тайны.

Башня тоже погасла — и вокруг неё вдруг воцарилась такая тьма, словно никакого света в мире никогда больше не появится.

Акинфий Никитич нёс Невьяну в свой дом на руках.

Он поднял её, пока она ещё была жива, и его поразило счастье, которым тихо светился её взгляд. Акинюшка держал её на руках — чего ещё ей желать? С этого мгновения она уже не разлучится с возлюбленным до самой смерти, и ничего лучше на земле быть не может, и ничуть неважно, что жизни в ней осталось только на семь ударов сердца.

Пошатываясь, Акинфий Никитич в кромешной тьме нёс Невьяну домой, и в душе его была бесконечная, теперь уже неизбывная печаль. Всё сказано и всё сделано. Вот тебе победа — твоё царство, вот тебе цена — твоя любовь.

А куранты Невьянской башни начали отбивать полночь.

Эпилог

— Не тяжко тебе каждый день на башню забираться? — спросил Акакий.

— С голодухи и патриарх кусок украдёт, — прокряхтел дед Кирша.

— Да уж не прибедняйся, Данилов, — засмеялся Лев.

Дед Кирша и правда прибеднялся. По указанию Прокофия Акинфиевича контора Невьянского завода выдавала ему пенсион, а дозорщиком на башне он служил по своему почину — лишь бы оставаться при заводском деле. Хотя и за эту лёгкую летнюю работу ему тоже платили, пусть и немного. Дед Кирша сидел на башне и следил, не горит ли что в Невьянске, не дымит ли дальний лесной пожар. Ежели тревога — бил в колокол.

— Высоко здесь, даже боязно, — заметил Акакий.

Они стояли на галдарее, разглядывая завод — кровли и трубы его фабрик, ржавые колошниковые шатры доменных печей, водоводы, длинную плотину, заросшую зелёной травой, длинный сливной мост. В жаркой синеве неба сияло июльское солнце. Искрился пруд; над ним, вереща, носились стрижи. По склону Лебяжьей горы скользила тень случайного облака. Невьянск был просторным и неоглядным — воистину город: улицы, площади, подворья, подворья, подворья, подворья… И всё равно не покидало ощущение тайги.

— В Гамбурге башня Святого Николая повыше будет, — сощурился Лев.

Прокофий Демидов сохранил свой вздорный нрав до преклонных лет. Старших сыновей Акакия и Льва он отправил в Германию, но не на учёбу, а так, обтереться — чтобы выглядели иностранцами. Помурыжив у немцев, Прокофий выдернул их обратно и тотчас отослал на свои заводы. Акакию было двадцать три года, Лёвке, недорослю, — всего восемнадцать.

Зачем нужно такое путешествие, Прокофий Акинфиевич и сам не ведал. Отцово наследие он хотел продать: к чёрту его. Подобно батюшке, все свои заводы Акинфий Никитич завещал младшенькому Никитушке, любимцу, обделив старших — Прошку и Гришку. Прокофий и Григорий ввязались в тяжбу; после долгих мытарств суд разделил «Ведомство Акинфия» на три примерно равные части. Прокофию досталась изначальная невьянская вотчина, Григорию — чусовская, Никите — тагильская. Но к заводам у Прокофия душа не лежала, и на Урале после смерти отца он не бывал ни разу. А сыновей погнал. И посоветовал найти Киршу Данилова, старого скомороха. Кирша много всего любопытного помнил. На дворе был 1763 год.

В Невьянске Акакий и Лев без труда отыскали деда Киршу, сторожа на башне, а тот был рад поболтать.

— Занятная басня про демона, дедушка, — похвалил Акакий.

— Да оно не басня! — тотчас возмутился старик. — Ей-богу, свидетели и ныне имеются! Сам вон Григорий Иваныч Махотин, к примеру!

Григорий Иваныч был главным приказчиком Невьянского завода.

— Спросим его, — согласился Лев.

— Не спросим, Лёвка, — возразил Акакий. — Махотина нету в Невьянске. Он сейчас новый Верх-Нейвинский завод налаживает.

— Местечко-то для него на Нейве-реке ещё Леонтий Степаныч Злобин определил, — ревниво вставил Кирша.

— Ну и ладно, — Лев пожал плечами. — Всё равно дед Акинфий для меня как царь Горох. Что соврут, тому и верю.

— У меня то же самое, — признался Акакий.

Акинфий Никитич умер в 1745 году, когда Акакию было пять лет, а Льву, младенцу, всего два месяца. Акинфий Никитич поехал из Тулы на уральские заводы, точнее поплыл на барке по рекам; под ветрами простыл и за Елабугой слёг. Уже не оправился. Сгорел в лихорадке. От устья речки Ик его повезли обратно в Тулу — хоронить в родовой усыпальнице.

— Значит, гора Благодать ему не досталась? — усмехнулся Лев.

— Не досталась, — кивнул Кирша. — Татищев там два завода затеял — Кушву и Туру. В тридцать седьмом году его из Екатеринбурха в Оренбурх попёрли. Опосля Благодатские заводы государыня Шомберу подарила. Ну, солома-то с огнём не улежала: Шомбер за недолго всё и разворовал. Его, понятно, за шкирку сцапали, да Бирон отпустил с миром. Благодать в казну вернули. Токо вот Акинфий Никитич её уже не хотел. Ему алтайское дело отдали, он туда вникал, а в наших краях что попроще строил.

Лев вытащил из кармана складную подзорную трубку, раздвинул её и принялся разглядывать завод, словно надеялся увидеть прошлое.

— Дядька-то наш Василий так полоумным и жил? — спросил Акакий.

— Почил он той же весной, — вздохнул Кирша. — У себя в Шайтанке.

— А чем дедовские приказчики закончили? — не отрываясь от трубы, полюбопытствовал Лев. — Который плотинный был — умер он на Благодати?

Кирша сощурился на солнце, будто в чём-то был виноват.

— Не, Левонтий-то Степаныч узловатого корня оказался. После Кушвы и Туры он ещё на Сылвенском и Юговском заводах плотины городил. Ни смерть, ни хворь его не брали. А прочим-то не шибко свезло.