Алексей Иванов – Невьянская башня (страница 67)

— Офицера в гостевую горницу проводи, — бросил он ключнику.

Онфим закрыл дверь.

Невьяна стояла у стены с полыхающим лицом, с почерневшим взглядом, с упавшей на скулу прядкой — страшная какой-то распахнутой красотой, словно ведьма после бесстыжей страсти. Акинфий Никитич жадно смотрел на неё как бы глазами соперника. Он понял: пускай его скрутит нестерпимая боль — с такой болью будет легче вырвать Невьяну из своего сердца. А потом встряхнулся, словно скидывал наваждение, шагнул к резному креслу и сел.

Он молчал, и Невьяна с Савватием тоже молчали.

— Думал, убью кого-нибудь из вас, — наконец усмехнулся Акинфий Никитич. — Или, может, сразу обоих… А вот как вышло — не убил.

Он откинулся на спинку кресла и почувствовал жуткое, опустошающее облегчение. Невьяна его предала?.. Да и бог с ней. Зато теперь он свободен. Такое же освобождение он ощущал, когда племянник Васька спятил, когда Татищев уехал, когда Цепень сдох, когда сгорела Лепестинья. Никто больше не загородит ему дорогу. И он сделает, что намеревался, к чему звало его. Он идёт вперёд, а люди отстают от него, отваливаются, дело им не по плечу. Так какого пса ему жалеть о тех, кто не сдюжил?

— Убирайтесь оба из моей жизни, — негромко сказал Акинфий Никитич. — Ты, Невьяна, больше не моя душа, а ты, Лычагин, мне больше не работник.

* * * * *

Затаив дыхание, Невьяна прислушивалась к тихим звукам горницы. Невесомо потрескивает лучина в клюве светца. Словно бы чуть ворочаются дрова, горящие в печи. С ковшика в бочку капает вода. Сверчок пробует застрекотать в запечье. Где-то прошуршала мышь. В трубе вдруг охает порыв зимнего ветра. Поскрипывают углы и связи деревянного дома. И запахи… Незабытые запахи её прошлого… Смолистые щепки, нагретый кирпич, дёготь кожаной обутки, неистребимый дух когда-то испечённого хлеба, кислятина овчинного тулупа, которым её заботливо закинул Савватий…

Невьяна лежала на лавке, отвернувшись к стене.

— Что случилось, то случилось, — сказал Савватий. — Небо же не упало. Как-нибудь проживём. На всех заводах мастера требуются. В Екатеринбурх поедем, угол снимем. Бахорев найдёт мне работу, он давно звал… А хочешь — так в Тобольск подадимся, подальше отсюда. Богатства у нас не будет, Невьянушка, но и голодать не придётся. Потихоньку всё наладится.

Савватий почему-то и сам не верил себе. Он легко мог вообразить всё, что говорил, но в этих картинах не было какой-то плотности судьбы. Они оставались бестелесными, словно сны. Однако Невьяну надо утешать…

Вроде бы он получил что хотел: и волю от завода, и любимую… Вот только в обретении не было подлинности. Желанная победа не стоила ему труда, не стоила ничего. Это не победа, а подачка, которую в ожесточении гордыни швырнул Акинфий Демидов. И Савватий знал, в чём на самом деле заключается его усилие — и в чём спрятана гордыня Акинфия.

Невьяна никак не откликнулась на слова Савватия; она лежала на лавке под тулупом лицом к стене и молчала. Савватий понял, что надо оставить её наедине с собой. Слишком многое она сегодня потеряла.

— Я схожу до Кирши, — сказал Савватий. — Попрошу Лукерью постряпать нам на ужин…

Невьяна не ответила. Савватий вышел и тихо закрыл за собой дверь.

Невьяна и не пошевелилась. Она пыталась думать о жизни, которую ей предстоит вести, и ничего не думалось. Да, когда-то давно она жила в таком же доме, как у Савватия, и таким же хозяйством… И ей тогда приходилось хуже, чем будет сейчас: отцовское хозяйство было гораздо больше, а отец учил её кулаками и вожжами… Она умеет терпеть. Умеет работать. Она не боится бедности и обыденности. Но угнетало другое… Стать женой простого мастера?.. Он — на завод, она — по дому: печь, посуда, дрова, скотина, шитьё, приборка, стирка… Разве к этому она стремилась?

Она вспоминала Акинфия. Вспоминала уже без гнева и без обиды. Его сильные руки, его большое тело, его улыбку и смех… Мелкие привычки, которые замечала только она одна: как он скребёт скулу, когда размышляет, как рычит, когда умывается, как подтыкает подушку под щёку, как после трапезы по старинке сгребает хлебные крошки в ладонь, как тайком от всех грызёт — прости господи! — сырые луковицы, как нравится ему ходить босиком и чтоб не стелили на пол в покоях никаких ковров или половиков…

Но дело, конечно, не в половиках и луковицах… Акинфий всегда что-то затевал, всегда был полон каких-то намерений, плёл какие-то интриги, кого-то к чему-то склонял, уговаривал кого-то, подкупал, боролся, что-то искал, злился в поражениях и тискал её, Невьяну, от избытка радости в победах. Он яростно прорубался сквозь беды, не сидел на месте, кипел, что-то строил, орал на дураков. Его жизнь катилась с грохотом свершений, он созидал, ему мало было того, что есть, — он всегда хотел чего-то ещё, чего-то нового. Он лепил мир вокруг себя, как Творец, вот только седьмых дней не признавал.

И Невьяна заплакала, выщипывая пальцами конопатку меж брёвен. Что она наделала? На что себя обрекла? Савватий — он хороший, он добрый, он верный, однако что сверх этого? Как ей жить с Савватием? Печку топить да молиться, пока её годы бесполезно ускользают мимо?.. С Акинфием её несло по стремнине, вертело, бросало на камни, и всё было не напрасно, всему был итог: заводы, рудники, пристани, солеварни, рабочие деревни в нетронутой тайге… Земля преображалась! Но с Савватием ничего такого ей не увидеть, не лететь по стрежню, разбивая встречные скалы, а только Псалтырь читать. Душа выцветет, иссякнет, пересохнет, умрёт… И пускай у Савватия правда, а у Акинфия — грех, его грех плодотворный, он жизнь умножает!..

Савватий же в это время сидел в горнице у Кирши.

В печи томились горшки, Лукерья просеивала ситом муку, расстелив на столе тряпицу, а Кирша возился с детьми. Он мастерил куклу для Дуськи: выстругав из дощечки тулово с головой, шнурком привязывал к нему ручки-палочки. Пятилетняя Дуська замерла возле его колен, стискивая лоскут — будущий сарафан для куклы, и заворожённо смотрела на работу батюшки. Семилетний Ванюшка стоял на лавке и держался за плечо Кирши, а с другой стороны, прильнув, сидела старшая Алёнка.

— Мамыньке дитя, Дусеньке котя! — приговаривал Кирша.

— А мне саблю выстругай! — попросил Ванюшка.

Кирша повертел куклу, разглядывая.

— Давай ей личико углём нарисуем, — предложил он Дуське.

— Давай! — прошептала Дуська.

— Глазищи злющие и зубищи острющие, как у мамыньки!

— Я вот тебе скалкой по башке нарисую, — от стола пообещала Лукерья.

— Мамка доблая! — несогласно крикнула Дуська.

— А как назовём твою подружку? — не унимался Кирша.

Дуська открыла рот от сложности задачи.

— Давай Калибасья Мокросоповна назовём, — важно сказал Кирша. — Или Забубенция Дудукишна! Или Брюханида Чирикильевна!..

Дуська растерянно теребила свой лоскут.

— Таких имён-то нету, тятя! — засмеялась Алёнка.

— Маса! — придумав, закричала Дуська. — Она Масынька!

Савватий дождался, когда Лукерья вынет из печи горшок для него и завернёт в полотенце, чтобы донести горячее.

— Когда женишься-то, бирюк? — вздохнула она. — Хочешь, вдовицу тебе хорошую подыщу? Знаю парочку, а ты мужик справный. Чего маяться?

— Да как бог решит, Луша, — ответил Савватий, перехватывая горшок.

…Невьяну он увидел у печи. Невьяна подбросила дров.

— Вот поужинать тебе, — Савватий пристроил горшок Лукерьи на стол. — А мне пока некогда… Надо идти.

— Куда? — тускло спросила Невьяна.

— Я ведь от намеренья своего не отрёкся, Невьянушка…

Савватий распахнул сундук, вытащил мешок и принялся как попало запихивать в него всё, что находилось в сундуке: и новую одёжу, и старую, и разное тряпьё. Невьяна наблюдала за Савватием с недоброй тревогой.

— Что ты делаешь?

Савватий распрямился.

— Я догадался, как мне демона одолеть, — честно сказал он.

— Как?

Савватий не желал ничего скрывать.

— В подвале башни плавильный горн устроен. Я тебе о нём говорил. Пламень в горне — дверь для демона. И я её закрою. Погашу горн.

Невьяна молчала. Лицо её побледнело.

— Через подвал подземная речка по жёлобу пропущена. Она-то мне и поможет. Я затоплю подвал вместе с горном. Вода против огня. Никакой пламень не сумеет под водой гореть. Вот мой способ демона замуровать.

Способ Савватия поразил Невьяну своей ясностью, и Невьяна уже ни на миг не усомнилась: Савватий добьётся победы. И тотчас душа вздыбилась в мучительном несогласии. Нет, не надо этого! Потеря демона станет для Акинфия самым предательским и беспощадным ударом! Пускай у неё, у Невьяны, с Акинфием всё развалилось, но разрушать его надежды — чёрная, окаянная неблагодарность!

— Зачем тебе оно? — с угрюмой силой спросила Невьяна. — Я же теперь с тобой! К чему всё прочее?

Савватий грустно улыбнулся:

— А что изменилось, милая? Акинфий по-прежнему будет людей в домну бросать. И я хочу эту пагубу прекратить. Я-то в бога верю, не в демона.

Невьяна растерялась. Она не знала, что ответить. Мягкий, уступчивый и незлобивый Савватий внутри был твёрд, как железо. Как Акинфий Демидов.

— Ты отомстить рвёшься?

— Нет, — Савватий покачал головой. — Мне Демидов зла не причинял.

— А ежели… — Невьяна запнулась. — Ежели я попрошу тебя не ходить?

Савватий смотрел ей в глаза.

— А ежели я попрошу тебя ключи от подземелья мне отдать?

Во время ссоры с Демидовым он заметил, что кольцо с ключами висит на «рудной пирамиде», на фигурке рудокопа. А потом оно исчезло.