Алексей Иванов – Невьянская башня (страница 44)

— А что за змеюка рогатая в огне? — наконец спросил Демидов о главном.

Бахорев молча, сосредоточенно читал записи.

— Не очень-то я разбираю, Акинфий Никитич… Пишет он вот что. В преобразовании веществ наличествуют четыре стадии. Чёрная — нигредо, белая — альбедо, жёлтая — цитринитас и красная — рубедо. Рубедо творится через огонь. Горение его поддерживает особый эфир — флогистон. И металлы состоят из земли и флогистона. Воспламенённые в атаноре, в горне по-нашему, они распадаются на свои части, и флогистон улетучивается…

Про такое Акинфий Никитич уже кое-что понимал.

— Мессир ваш опирается на мнение Парацельса, что во внутренности всяких стихий живут некие их квинтэссенции по названию стихиалии: в воздушности — сильфы, в жидкой воде — нимфы, в земле — пигмеи, а в огне — саламандры. И те стихиалии подвержены алхимическим трансмутациям.

Бахорев замолчал. На засаленных страницах «заклятных тетрадей» трепетали тёплые отсветы, а в углах каморки паутиной висела тьма.

— На стадии рубедо можно выделить стихиалию огня из флогистона — саламандру. Похоже, Акинфий Никитич, ваш алхимист размышлял над саламандрой. Каким методом дистиллировать её из огня и как управлять ею потом через различные воплощения. Саламандра, подобно пламени, обладает удивительнейшими способностями. Видите, её облики изображены? Тут — дракон, тут — жена, тут — змея, ибо Ева в раю подпала под змеиные чары…

Акинфий Никитич стиснул кулаки. Вот оно что!.. Алхимист Мишка выделил из Евы-серебра саламандру — огненную бабу, рогатого змея!.. А зачем?.. Ясно зачем — чтобы саламандра помогла ему бежать из каземата! Она и помогла! Мишка утёк, а саламандра осталась в огнях Невьянска!

— А как он саламандру из флоса… гиса… из этой пакости выпарил?

— Стадия рубедо — красная, — сказал Бахорев. — Надо что-то красное в дистилляцию добавить. Пурпур, или рубин, или красную тинктуру — сам Великий магистерий. Можно и гумор, жидкость из человечьего тела, — кровь. Кровь даёт власть, поелику является жертвой.

Акинфию Никитичу захотелось что-нибудь сломать… Понятно, почему саламандра служила Мишке Цепню! Кровью Мишка её напоил и купил!

— А можно ли истребить её вконец, ежели она по миру как бродячая собака шастает? — глухо спросил Акинфий Никитич.

Бахорев недоуменно посмотрел на Демидова:

— Стихиалии неистребимы, но вне своей стихии не обретаются. Это как рыба, коя только в воде сущна. Испытатель в силе подвергнуть стихиалию трансмутации, однако лишь в её стихии. Нет огня — нет и саламандры.

— А ежели саламандра есть, а пламень угас?

— Не может такого быть! — решительно отверг Бахорев. — Это же наука, Акинфий Никитич! Пламя должно быть. Вернее, должен быть флогистон, а он человеческому оку невидим.

Акинфий Никитич выпрямился, поражённый простой мыслью. После бегства Цепня порядок в каземате наводил Онфим… а Онфим слеп! Ему и обычное-то пламя никак не узреть!.. Онфим мог не заметить какую-нибудь алхимическую хитрость в плавильном горне! Надо посмотреть самому! Ведь он, Акинфий Демидов, так и не побывал в каземате после приезда…

Тянуть нечего! Акинфий Никитич резко встал и бесцеремонно забрал «заклятные тетради» из-под рук Бахорева.

— Что ж, Никита Петрович, благодарствую за разъяснения! — Акинфий Никитич свернул тетради в трубку и хлопнул ею по ладони. — Я ухожу. Ты мне весьма пособил — я такое не забываю. Но про тетрадки эти — молчок!

Бахорев растерянно поднялся на ноги и поклонился.

* * * * *

Лыжи тонули в глубоком снегу на нехоженом пути, но Гаврила Семёныч упрямо двигался вперёд. Ничего, одолеет, бывали переходы и подлиннее. Ночного леса он не боялся. Он всю молодость провёл в странствиях по диким лесам и сейчас не пропадёт. И не заблудится. Он же сам проложил эту тропку, хотя и не обновлял её уже года три. Вершины деревьев загораживали небо, и отсветы луны сыпались вниз по искривлённым расщелинам между снежных громад. Хвойные лапы висели над тропой словно сугробы. Гаврила Семёныч нырял из белого лунного ослепления в глухую тьму, беззвучно скользя сквозь бесконечные чёрно-серебряные недра зимнего ельника.

Здесь, в Сибири, он оказался двадцать лет назад. Ему тогда было сорок. На раскольничьем Олонце он прославился своей речистостью, и владыки могучей Выгорецкой обители направили его в Тобольск. Киновиарх Гаврила Семёнов должен был собирать для монастыря деньги с богатых сибирских купцов и строить скиты — привалы на тайной дороге в Беловодье.

Обители Олонца, Выгорецкая и Лексинская, верили, что блаженное Беловодье, праведная страна, укрывается где-то среди Алейских гор — на не исхоженном ещё Алтае. С Олонца на Алтай через тысячи вёрст тёк тонкий ручеёк переселенцев. Людям нужен был отдых в пути. Гаврила Семёнов основал на Кошутских болотах близ реки Тавды большой и крепкий скит. В этот скит и явился его младший брат Иван, выгорецкий послушник.

Времена тогда были буйные. Из Тобольска нагрянули губернаторские драгуны и осадили Кошутский скит. Гаврила сказал братии: делать нечего, надо возноситься. Сам он не мог вознестись, выговские старцы его на такое не благословляли. Он утащил Ивана в лес, и оттуда они в трепете смотрели, как запылал скитский храм, забитый людьми. Полторы сотни душ в дыму взлетели на небеса. Кошутский скит сгорел, но его пламя не угасло в сердце Ивана. Иван тоже захотел в огонь и на небо — сразу в райские чертоги…

Гаврила Семёныч вышел на поляну к матёрой сосне. Сейчас он ничего не видел, но знал, что в стволе сосны выдолблена ниша-кивот и в ней стоит иконка с Ильёй-пророком. Илья означает север. От сосны надо идти на север.

…После гибели Кошутского скита Гаврила выстроил новый скит — уже на Иртыше, в тайге за крепостью Тара. Скит назвали Елунским. Но брата Ивана, жаждущего окунуться в огонь, Гаврила отослал подальше — на Алтай.

Алтайские раскольники не отыскали Беловодья, зато отыскали древние курганы с погребальным золотом неведомых народов. Бугровщикам, дерзким грабителям языческих скудельниц, на Колывани попадались и оплывшие копи — ямы, в которых былые хозяева Алейских гор добывали серебряную руду. Об этом Иван написал грамотку брату Гавриле в Елунский скит.

Выгорецкая обитель требовала денег с Гаврилы, требовала убежищ для братьев. И Гаврила придумал, как всё устроить. До Тобольска и Тары тоже докатились слухи о заводчиках Демидовых на Каменном поясе. Гаврила пошёл в Невьянск. Никита Демидов ему отказал, а вот Акинфий сразу понял все выгоды. Серебро — это хорошо, но люди, идущие с Олонца в надежде на приют, — это ещё лучше. Гаврила может остановить этих людей в Невьянске. Ему, Акинфию, нужны работники для новых заводов — Шуралы, Быньгов и Верхнего Тагила. Акинфий и Гаврила обрели друг друга в 1720 году…

Зимний лес был как пещера со стенами и сводами, обросшими толстым ледяным мехом. Вываливаясь из мрака, он глыбился и многоярусно лепился над Гаврилой Семёнычем. В редких пустотах меж отягощённых ветвей время от времени вдруг призрачно сеялся снег. Казалось, что в этой плотной и тесной чаще даже чертей нету — всё выморозило крещенской стужей.

Старая и могучая лиственница точно откололась от спутанной хвойной густоты. В глубине выдолбленного кивота стоял образок апостола Петра. Пётр — это запад, Рим. Илья — север, грозы и молнии; Никола — восток, Русь; Богородица — юг, полудень, тепло; Пётр — запад, ромеи. Так стороны света обозначали в Поморье, на Олонце. Святые на иконах незаметно загибали персты, их число указывало на четверти угла, которые нужно отсчитать, чтобы взять верное направление. Гаврила Семёныч помнил, что в листвене апостол Пётр держит книгу, поджав три перста на деснице. Гаврила Семёныч бережно вытащил из-за пазухи маточку — поморский компас. Так, дальше путь — вон туда, влево, в еловый прогал, высвеченный лунным огнём…

Алтайские бугровщики не сохранили тайны серебряных копей; о копях прознал воевода Чаусского острога — этот острог был столицей замогильного промысла. Воевода сообщил в Екатеринбурх Татищеву. Татищев отправил на обследование копей мастера Федьку Инютина, плавильщика с Каменского завода. Ему на перехват Акинфий Демидов послал Гаврилу Семёнова.

Гаврила встретил Инютина в Таре, в кабаке. За четыреста рублей взятки Инютин согласился на подлог. Он увёз Татищеву мешки с пустыми камнями, накопанными на задворках кабака. А Гаврила пошёл в Елунский скит к брату Ивану. Брат рассказал ему, где находятся копи Колывани. Но случилась беда.

Это был 1722 год. Казаки в Таре подняли бунт против «неназванного царя» — против закона о престолонаследии. В Тару из Тобольска двинулись пехотные полки. Казаки обороняли свои подворья, но их всё равно перебили. Разрушив половину Тары, солдаты двинулись по окрестным раскольничьим скитам. Елунская обитель отстреливалась из ружей, пока был порох, а потом Иван закричал: «Гарь!» Гаврилу потрясло праведное ликование брата. У Ивана получилась «гарь» в точности по соловецкому правилу: осада, прения с врагами о вере, последняя неравная битва и пламя самосожжения. Прямой, как стрела, путь в райский вертоград. В Елунском скиту неукротимый Иван превратил в чёрный дым шесть сотен человек. А Гаврила сумел спасти из пожара одну-единственную девчонку-инокиню, и всё.

Акинфий же Демидов тоже не сберёг руки чистыми — колыванские копи всех запачкали в крови. Татищев догадался, что Федька Инютин его обманул: с каких это трудов плавильный мастер начал строить новые хоромы и гулять по кабакам?.. Инютина арестовали. Но Инютин сбежал из тюрьмы и явился к Акинфию: выручай, мол. Вот тогда Акинфий и принял на службу отставного солдата Артамона. Инютин исчез, и никто его никогда больше не видел.