Алексей Иванов – Невьянская башня (страница 22)

— Дядя с Иваном всю честь демидовскую прокутили, — добавил Васька.

— С ними-то всё ясно, — вздохнула Невьяна. — А что потом пошло?

А потом Акинфий и Никита начали бесстыжую свару за наследство Григория. Верхотулицкий заводик Григория стоял на речке Тулице прямо над родовым Тульским заводом Акинфия. Закрывая затворы плотины, он мог управлять прудом Тульского завода. Акинфий не желал, чтобы брат Никита получил власть над его хозяйством. И вся Тула со злорадством следила за долгой дракой Демидовых: летели доносы; чиновники магистрата весело взламывали сундуки в поисках каких-то бумаг; голосили Анна с Акулиной — дочери Григория; металась по улицам вдова, изгнанная Акинфием из дома… В конце концов Никита опустошил кошель на взятки и проиграл все суды. Акинфий же, победив, вскоре спихнул заводик Акулине. Так что дело было не в деньгах. Никита Никитич жаждал первенствовать в Туле над братом, но Акинфий Никитич не хотел сгибать выю. Гордыня сшиблась с гордыней.

Васька шагал по улице и смотрел себе под ноги.

На пустыре старого пожарища играли детишки: вопили, кидали снежки, боролись. Вокруг детей скакали и восторженно лаяли бездомные собаки.

— Всяко случается меж близкими людьми, Невьянушка, — сказал Васька. — И дерутся, и хулят друг друга понапрасну… Но копни поглубже — всё одно там любовь братская. Батюшка ведь по дяде себя мерит — разве то не любовь?

Невьяне отчего-то стало горько — за Ваську, за Акинфия, за свою жизнь.

— Я, Невьянушка, преобразился душой, — с наивной важностью заявил Васька. — У меня ведь в Шайтанке полгода сама Лепестинья жила. Я с ней и сейчас в сердечном сообщении, она меня слушает, я приверженец её стал…

— Ты, Васька, приверженец у девок, что за Лепестиньей табуном бегают.

— Девки делу не помеха, — согласился Васька. — Но Лепестинья мне глаза открыла. Научила любовь во всём искать. И эту любовь я у дяди Акинфия вижу, хоть он суров бывает и орёт, как труба ерихонская… Потому и прошу тебя заступиться, слово обо мне ему замолвить. Нынче он мне очень нужен.

Невьяна долго не отвечала. Ваську трудно было вразумить.

— А что тебе Акинфий Никитич, Вася? — наконец спросила она.

— Почитаю его. На него походить хочу. На дружбу его уповаю.

Перед Невьяной вдруг встали картины вчерашней ночи… Озверевший, оскалившийся Акинфий, сжимая в руке подсвечник, идёт в подземелье на раскольника с топором… И потом Артамон заворачивает окровавленное тело в рогожу, чтобы сбросить его той же ночью в пылающее жерло домны…

— Васенька, — печально улыбнулась Невьяна, — ты хороший парень… Но шагай по жизни сам, один, без дядюшкиной помощи. Прими мой совет, не приближайся к Акинфию Никитичу. Погубит он тебя.

Она подумала: любит ли она Акинфия? Конечно любит. Но её Акинфий, свирепый и нежный, способен на всё. К чёрному злу он не стремится, однако и добрым его не назвать. У него свой бог и вместо заповедей — заводы.

* * * * *

К ночи распогодилось: облака унесло и в звёздной небесной тьме засиял морозный осколок луны. Лунный свет выстудил всё вокруг — щербатый бок Лебяжьей горы, ровное белое поле пруда, свежий снег на кровлях домов. К седьмому перезвону курантов приказчик пильной мельницы наконец-то закрыл створку водяного ларя, колёса остановились, санки с пилами замерли и Акинфий Никитич засобирался домой. Он проверял, хорошо ли работают старые полотнища пил с прикованными новыми зубьями из уклада. Пилы работали исправно: лесины в поставах покорно распадались на доски.

От мельницы Акинфий Никитич поднялся на плотину и остановился возле караульной избы у вешнячного прореза. Внизу, в заледеневшем бревенчатом канале, текла вода, быстро плыли рыхлые комья шуги. Могучий затвор, сколоченный из плах и обитый железными полосами, был поднят в стойках; чугунные шестерни затворного механизма плотинный мастер заклинил шкворнями. От порога — от «мёртвого бруса» — начинался длинный сливной мост, из-за уклона его называли понурным. В его коробе с крепкими бортами журчал и взблёскивал чёрный поток; поперечные перекладины креплений моста понизу, будто мхом, обросли стеклянным инеем.

Но Акинфий Никитич смотрел на завод за понурным мостом. И завод казался ему каким-то чудом, кремлём демонов из подземного мира — мрачной и дивной сказкой. Во тьме, как в пещере, углами и решетчатыми стенами сгрудились фабрики; багряно тлели ряды окон над откосами крыш; пламя калильных горнов изнутри озаряло здания золотом — это было видно сквозь распахнутые ворота; везде горели костры, обогревающие лари-водоводы; в доменной фабрике выпускали чугун, и над кирпичной трубой рвался вверх огненный факел с искрами. Акинфий Никитич слышал смутный шум, что обволакивал завод как облако: грохот молотов, лязг металла, скрип водяных колёс. А вокруг во все стороны и вверх до сверкающих небес простирался нерушимый, вечный мрак стылой зимней ночи. Но завод спокойно и упрямо переливался светом, словно в толще мрака медленно билось горящее сердце.

Акинфий Никитич подумал, что он сам — как завод. Если он приведён в действие, то уже никто и ничто его не остановит: ни Бирон с Татищевым, ни судьба, ни страх божий. Что было начато, будет и завершено, аминь.

Он не заметил, как рядом появился какой-то человек — словно беззвучно вытаял из темноты. Акинфий Никитич отпрянул, и его рука метнулась под полу тулупчика за оружием: после нападения раскольника Акинфий Никитич носил с собой пару заряженных пистолетов. Но человек не пошевелился.

Это был вогул. Невысокий, ладный, снаряжённый для охоты: меховой гусь с колпаком, штаны и кожаная обутка — няры; заплечный мешок, лук и колчан со стрелами. С плеч свисали две косы в накосниках. Тёмное скуластое лицо и светлые глаза. Акинфий Никитич узнал вогулича. Стёпка Чумпин.

— Какого дьявола подкрадываешься? — рыкнул Акинфий Никитич, опуская пистолет. — Ты не в лесу, а я тебе не зверь!

Чумпина в Невьянск привезли полтора года назад — весной 1734-го. В кабинете Акинфия Никитича он достал из оленьей сумки и выложил на медный стол тяжкие желваки самородного магнитного железа, лучшего в мире. Акинфий Никитич был изумлён. И Стёпка рассказал свою историю.

Он жил в крохотной вогульской деревушке на речке Баранче — верстах в пятидесяти от Нижнего Тагила. Отец у Стёпки, Анисим, был шаманом. Он хранил священную гору Шуртан, на вершине которой торчат утёсы из вот такого липучего железа «кер эльмынг». Недавно Анисим помер, и Стёпка решил продать гору: всё равно бог, который сидел на ней в идоле, обиделся, что Анисим со Стёпкой покрестились, сделался жадным и помогал плохо. Стёпка заломил огромную цену — четыре рубля, и деньги сразу. Акинфий Никитич сделал вид, что Чумпин ввергает его в нищету, и заплатил. Потом Степан Егоров отправил на Шуртан рудознатцев, и те донесли, что гора и вправду сложена из доброго железа, и его так много, что оно прёт наружу, будто каша из горшка: среди ёлок корячатся уродливые магнитные скалы.

— Пасия, Акин-па, — спокойно поздоровался Чумпин. — Много дыма тебе.

— А тебе что надо? — хмуро спросил Акинфий Никитич. — Зачем пришёл?

— Деньги ещё давай, — сказал Чумпин. — Деньги другие давай.

Прошлой весной Акинфий Никитич не стал подавать начальству заявку на гору Шуртан. Генерала де Геннина тогда уже отстранили, а Татищев, новый командир, не позволил бы Демидову завладеть таким богатством. Акинфий Никитич предпочёл до поры скрыть известие о рудоносном сокровище. Чумпин получил ещё десять рублей — чтобы никому не выдавал свою гору. Однако Акинфий Никитич ошибся во всём. И Татищев на Урале задержался надолго, и Чумпин не сберёг тайны Шуртана.

— Какие деньги тебе, Стёпка? — возмутился Акинфий Никитич. — Ты меня обманул, пёс ты брехливый! Теперь на твоей горе Татищев копается!

Гору Шуртан Татищев и назвал Благодатью. Акинфий Никитич со странной горечью подумал: только тот, кто влюблён в заводы, мог дать такое райское имя этой страшноватой горе с её скалами, буреломами и гнусом.

— Степан своим ртом молчал, — непроницаемо возразил вогулич Демидову. — Яшка Ватин своим ртом не молчал.

— Что за Яшка?

Чумпин поднял оба указательных пальца и свёл их воедино:

— Степана дом, Яшки дом. Ваши люди приехали, начали жить у Яшки. Яшка украл у Степана кер эльмынг, продал. Люди уехали. Луна, луна была много раз. Люди приехали. Говорят Яшке: веди на гору, где кер эльмынг взял. Яшка не знал, где Шуртан, испугался, к Степану привёл. Людей много, Степан один, Яшка не друг, Акин-па далеко. Что Степану делать?

Акинфий Никитич понял, о чём рассказывает вогул. Егоров описывал ему эти события в промемории, но невнятно, а теперь всё стало ясно.

Татищев разрешил Ваське Демидову устроить рудники на речке Баранче возле деревни вогулов. Размечать делянки на Баранчу отправились приказчик Мосолов от Васьки и шихтмейстер Ярцев от казны. Это было в мае. Ярцев и Мосолов остановились в доме вогула Яшки Ватина. И Яшка продал им куски магнитного железняка, украденные у Стёпки. Через шихтмейстера Ярцева до Татищева и добралась весть о богатствах Шуртана. И сразу из Екатеринбурха на далёкую Баранчу стремглав помчались горный офицер с геодезистом; им-то Яшка Ватин и выдал Чумпина. А вскоре лесной смотритель, рудничный мастер и горные ученики уже подыскали место для казённых разработок и разведали короткую дорогу до Чусовой. Стёпке Чумпину за потерю родовой вотчины Татищев заплатил два рубля сорок копеек.