Алексей Иванов – Невьянская башня (страница 19)

— Не трожь! — прикрикнул кто-то, однако Савватий уже сбросил солому.

В углу скорчилась молодая баба. Мёртвая. А к её голой белой груди на молоке примёрз личиком мёртвый младенец.

— Господи боже! — выдохнул Савватий.

Он не мог оторвать взгляд от серого, окостеневшего, запавшего лица покойницы. Его молча отодвинули и забросали бабу соломой обратно.

— Как же оно случилось-то? — потрясённо спросил Савватий.

— Дитёнок третьего дня уже замолк. А Палаша умом тронулась. Босая по снегу влеклась. Ночью догорела. На двух ангелов в раю поболе стало.

— И никто не уберёг её?

— А кому? У каждого своё горе, своя нужда. Еённый муж на Ялупанов остров отлучился — узнать, что там как, а нас всех в скиту антихристы взяли. Она с дитём одна осталась, без присмотра. Так и потерялась среди народа.

Савватий вышел из амбара будто избитый. Солдаты деловито заложили двери засовом. Бахорев ждал Савватия у караульного костра.

— Семёнов восвояси упёрся, — сказал он. — Что, нету твоего беглеца?

— Беглеца нету, — ответил Савватий, — а у тебя в последнем амбаре баба скончалась с младенцем… Как так, Никита? Забыл, что ли, человечество-то? Кормишь пленных — ну, хорошо, да только они заживо коченеют!

— Не учи меня артикулу! — сразу оскорбился Бахорев. — А бабу унесём. Мертвяков ихних мы в церкви в подвале складываем. Потом сами отпоют и похоронят. Лучше поясни мне, кто такая Лепестинья?

Савватия словно заново обмахнул морок минувшей ночи — тьма, яркое печное горнило, женщина среди языков пламени… То утоление печалей, что обещал призрак в огне, тоже было гибельным, как упрямство староверов.

— Лепестинья — бродячая игуменья у здешних раскольников. — Савватий отвернулся; острожную стену из амбаров с запертыми дверями тихо заметало мелкой снежной крупой. — А почто спрашиваешь?

— Семёнов у арестантов всё про Лепестинью допытывался, — усмехнулся Бахорев. — Любопытно, кто вашего Буеслова так растревожил.

* * * * *

— В Питербурх ты не вернёшься, — сказал Акинфий Никитич Невьяне, — а мне в Туле делать нечего. Будем здесь жить. Дом тебе вручаю. Ефимья сюда больше не приедет. Здесь — твоё царство. Владей мудро.

Акинфий Никитич сидел в кабинете в резном кресле, а Невьяна стояла перед ним, точно приказчик. Она ничем не выдала своих чувств, лишь слегка поклонилась, не повинуясь, а соглашаясь как равная. Акинфий Никитич поднялся, сдвинул крышку секретера и вытянул ящичек:

— Вот тебе на первое время казна. Пускай всё будет как в Питербурхе — и шкапы, и бельё, и кушанья. Выписывай, чего надо, у Володимерова.

Раньше невьянский дом Акинфия Никитича вела жена Степана Егорова — баба бойкая, но деревенская. Не дело, если горные офицеры, что обучались в Швеции и Саксонии, начнут посмеиваться над Демидовым: мол, имеет сотни тысяч, а вместо стульев лавки, и вилок на столе нет, и подают квас, а не кофий.

Невьяна понимала, какую честь оказывает ей Акинфий. Его сердце — этот завод и этот дом. Невьяна не сомневалась, что достойна такого доверия, и всё же её чуть-чуть точила горечь: Акинфий раскрывается перед ней, но главного он не даст. Ей не быть его венчаной женой и не родить ему наследника. Что ж, тогда она примет всё, что он щедро дарит, лишь бы он не увидел, как сильно ей нужно совсем другое. Жалеть себя она даже ему не позволит.

— Пойдём, покажу подземные ходы, — распорядился Акинфий Никитич. — Хозяйке надо знать, как дом устроен.

Прислуга в доме уже спала — час был поздний. Захватив шандалы со свечами, Акинфий Никитич и Невьяна по чугунной лестнице спустились в сени, оттуда по лесенке внутри стены — в подклет, в каморку Онфима. Все ключи хранились у него. Он запирал и отпирал двери.

— Онфиме, я в подвал, — окликнул Акинфий Никитич.

Онфим сел на топчане и замер, прислушиваясь.

— И она с тобой? — с подозрением спросил он.

Невьяна удивилась чутью слепого ключника.

— Пора ей посмотреть уже. А мне до церкви дойти требуется.

Онфим снял с гвоздя связку больших ключей на железном кольце.

У господского дома и конторы подвал был общим — обширное низкое помещение с арочными сводами из кирпича. Простенками, опорами арок и дощатыми перегородками подвал был разделён на части — на кладовые. Здесь стояли короба, сундуки и бочки, грудами лежали мешки и тюки, высились поленницы. Вытянув перед собой руку, Онфим уверенно повёл Акинфия Никитича и Невьяну к неприметной дверке в стене. Дверка была окована железными полосами и помещалась в чугунном косяке фигурного литья — таком же, как в пробирном горне часозвонной башни. Онфим ощупал ключи и подобрал нужный. Негромко заскрежетал врезной замок.

Акинфий Никитич прошёл первым, Невьяна — за ним. Свечи озарили подземный ход с кирпичными стенами и полукруглым кирпичным потолком; Невьяна подумала, что ход очень длинный, будто улица, хотя, наверное, так обманывала темнота вдали. Пахло сырой землёй. Невьяне стало зябко.

— Я твоих тайн не доискиваюсь, Акинюшка, — сказала Невьяна. — Без них обойдусь. Я ведь не Танюшка неразумная…

— Знаешь о ней, да? — оглянулся через плечо Акинфий Никитич.

— Следствие же было. Весь Питербурх судачил.

Невьяна говорила о племяннице Акинфия Никитича. Полтора года назад в Туле Танюшка-егоза из простодушного любопытства стянула у отца ключи от подвала и полезла в подземные ходы, а Никита Никитич взбесился и зашиб девку. Акинфий Никитич любил племянницу и брата своего не простил.

— И я не брат Никита, Невьянушка, — ответил он.

Он пошагал вперёд, и мысли его закрутились вокруг семьи. Рядом с ним сейчас должен быть наследник, а не полюбовница. Да, Невьяна всем хороша, но тайны его дела — они для продолжателя, а продолжателя нет. Легко было батюшке: у него всегда был Акиньша — старший сын. А кто у Акинфия? Прошка и Гришка не годятся, Никитушка ещё мал… Остаётся лишь Невьяна. Надо же хоть кому-то распахнуться, душе невмоготу глохнуть взаперти…

Подземный ход раздваивался. Акинфий Никитич встал на развилке.

— Запоминай, — сказал он Невьяне. — Налево — в башню, но туда я тебе покуда не дозволяю. А направо — в церковь. Если надо незаметно из дома уйти или вернуться, то через храм.

Невьяна снова чуть поклонилась, качнув свечу.

— Я не разболтаю, Акинюшка.

Акинфий Никитич погладил её по голове.

— Да особой тайны тут нету. Просто чужакам сюда не попасть.

Во время поисков мастерской, где Демидову чеканят фальшивые деньги, этот ход уже обшарил поручик Кожухов. Иерей Попов донёс, что в подвале его церкви приказчики прячут учётные книги, и Кожухов обнаружил дверь.

Акинфий Никитич направился в сторону церкви. Свет свечи метался по своду, огромная тень хищно бежала по стене, шаги звучали гулко. Проход заканчивался узкой кирпичной лестницей. Акинфий Никитич остановился.

— Теперь меня здесь подожди, — велел он Невьяне. — Наверху — подвал храма, и там мертвецы лежат. Раскольники. Ну, которых солдаты заморили «выгонкой». Их потом единоверцы с Кокуя уносят и хоронят.

— А зачем тебе туда? — поразилась Невьяна.

Про погибших раскольников, лежащих под храмом, сегодня вечером Акинфию Никитичу напомнил Гаврила Семёнов. И Акинфий Никитич сразу подумал, что надо посмотреть мертвецов: вдруг среди них Мишка Цепень?

— Приятеля ищу, — ответил Акинфий Никитич.

Невьяна поняла, что вот об этом его расспрашивать не следует.

Шаркая плечами о стены, Акинфий Никитич поднялся по заиндевелым ступенькам к двери, вынул засов и, наклонившись под чугунной притолокой, выбрался в подвал церкви. Церковь была деревянная, но фундамент имела кирпичный — Демидовы строили крепко. Под пологими сводами Акинфий Никитич увидел несколько наскоро сколоченных помостов, на которых вытянулись длинные чёрные покойники. Изморозь на сводах чуть синела — наружная дверь в подвал была почему-то открыта, и в проёме лучилась луна.

Опустив медный подсвечник со свечой, Акинфий Никитич разглядывал мертвецов. Старуха. Ещё старуха. Мужик — но не Цепень… Господи, сразу трое — мужик, баба и младенец; мужик обнимал бабу, словно умер прямо тут, в подвале… Мальчонка… Старик… Снова мужик — и снова не Цепень… Другой младенец… Старуха… Акинфий Никитич добрался до открытой двери и затворил. Дверь была взломана — косяк иссечён топором…

Мертвец, что обнимал бабу, вдруг зашевелился. Акинфию Никитичу в загривок будто вонзились ледяные иглы. Мертвец медленно сел, уронив ноги с дощатого помоста. Сквозь отросшие и спутанные космы, упавшие на лицо, горели тьмой его глаза. Мертвец шарил вокруг себя корявыми руками.

— Ты сам ко мне пришёл… — тихо произнёс он как бы с облегчением.

В груди у Акинфия Никитича что-то затрепыхалось, душу скрутило.

Невьяна послушно ждала его внизу, в подземном ходе. И она услышала звериное рычание, какой-то шум, движение, потом по скользким ступеням, отчаянно звеня, запрыгал подсвечник, а за ним, хватаясь руками за стены, скатился и сам Акинфий. Он упал, вскочил и, шатаясь, оттолкнул Невьяну.

За его спиной с лестницы растопыренно выпиралось жуткое чудовище — волосатое, костлявое и уродливое, будто оборотень на половине превращения. Это вслед за Акинфием в подземный ход пролезал одичавший и обезумевший мужик с топором. Невьяна попятилась в оторопи. А косматый мужик на свободном пространстве встряхнулся, как медведь, что выбрался из берлоги.

— Не уйдёшь, Демид!.. — исступлённо просипел он. — Мы тебя за Моисея чтили, а ты Ирод окаянный!.. Где ныне Палаша моя? Где сыночек мой?..