Алексей Иванов – Много званых (страница 109)

– Знаетще, порутчник, я ни соджалую, тщто попал в Сиберию, – озорно сообщил Демарину Ожаровский.

Ваня не ответил. Внутренне поджавшись, он наблюдал, как через толпу на Софийской площади к воротам Гостиного двора идёт Маша Ремезова.

– Дяденька военный, помогите мне, Христа ради, – нахально обратилась Маша к Ожаровскому, в притворной наивности распахнув глаза.

Ожаровский расправил плечи и выкатил грудь.

– Тщемо поможу служить пани?

– Мне на Троицкую площадь надо, а на взвозе меня парни стерегут. Я боюсь их. Пускай этот фицер меня проводит, – Маша указала на Демарина.

– А длятшэго Иване? – лукаво спросил капитан.

– Я его знаю. Он в нашем доме живёт.

– Розумию, пьехна пани, – догадавшись, Ожаровский блеснул из-под усов улыбкой. – Тохда можу и дозволити, – он покачал треуголкой с пером: – О свитей огин младости! Ступайте, ступайте, порутчник. То приказ.

Ваня принуждённо зашагал рядом с Машей к взвозу, пряча взгляд.

– Ты зачем перед паном Ожаровским меня позоришь? – буркнул он.

– Потому что ты от меня бегаешь! – дерзко заявила Маша.

– Я не бегаю! – строго ответил Ваня. – Я на службе!

– Суровый, как дьякон с похмелья.

– Так положено в армии.

– А что вчера за амбаром было – тоже положено?

Вчера за амбаром Ваня не удержался и поцеловал Машу.

– Просто батюшка сейчас тоже на ярмарку пошёл, вот ты и боишься туда со мной сунуться, – вредно сказала Маша.

– Не боюсь я твоего батюшки! – рассердился Ваня.

– Боишься, боишься.

– Да вовсе не боюсь!

– Тогда давай с горки съедем.

Для ярмарочного веселья Прямской взвоз закатывали снегом, как горку.

– Не поеду, – отпёрся Ваня. – Что мы, дети малые? Я на службе!

– Если не поедешь, я батюшке на тебя нажалуюсь, Ванька. Навру ему чего-нибудь, и он тебя совсем изведёт, понял?

– У меня санок нет. Верхом на пистолете, что ли, кататься?

– Санки я найду, – покровительственно ответила Маша.

Она уже приметила у Прямского взвоза Нюшку Постникову с санками. На прошлую ярмарку Маша давала Нюшке покрасоваться свой платок с петухами, теперь Нюшкина очередь чего-нибудь дать.

А Семён Ульянович с Ефимьей Митрофановной и вправду были на ярмарочной площади. Они отправились на богослужение и не спеша, с должной важностью продвигались через толпу к Троицкой церкви. Ефимья Митрофановна шла гордая, потому что все встречные вокруг кланялись её мужу. Петька плёлся сзади за отцом и матерью, страдая, что ему придётся отстоять долгую нудную службу, лишь тогда родители отпустят его на волю.

Впрочем, ярмарка жила своей жизнью. Неровные ряды из прилавков, палаток, ларьков и лёгких балаганов перегородили всю площадь. Пёстрая толпа растекалась множеством рек, шевелилась, перемешивалась и гомонила. Торговцы нахваливали товар, покупатели рядились, галдели снующие в народе мальчишки, вопили продавцы пирожков и сбитня, канючили нищие, взвизгивали собаки, которым отдавили лапу, где-то от души хохотали, где-то яростно ругались, где-то кричали: «Держи вора!». Ванька Чумеров, махая руками, хвастался приятелям, какого он поймал сома. Бабы сбились в табун в кожевенном порядке и слушали тётку Лукерью, которая рассказывала, как избила мужа ухватом. Солдаты-рекруты, вечно голодные на казённом харче, тёрлись в обжорном ряду. Казак-годовальщик примерял полушубок. Яшка Битюгов, потерявший ногу в битве под Переволочной, сидел на низенькой скамеечке и стрекотал на балалайке. Поп святил грустную пятнистую корову. Парень выбирал бусы для девушки. Какой-то пентюх из деревни впёрся в толпу верхом на лошади, и на него орали, чтобы не потоптал людей. Сванте Инборг, безответно тоскующий по далёким шведским внукам, опять пришёл на ярмарку с куклами-рукавицами и забавлял детвору представлением. Поверх просторного гомона плыл ясный колокольный звон.

Возле Троицкой церкви Семён Ульянович увидел Емельяна, бывшего сотника из служилых полковника Чередова.

– Здорово, Емеля, – подошёл Семён Ульянович. – Давно с розыска?

По приказу губернатора Емельян с командой гонял вверх по Тоболу и Туре, чтобы поймать беглых раскольников.

– Третьего дня.

– Докуда добрались?

– Почитай, до Ирюма. Ни шиша не нашли.

– А на Царёво Городище не поедете?

– Князь сказал, что хватит мотаться. Беглецы-то архиерейские.

Семён Ульянович покивал и повёл Ефимью Митрофановну в церковь.

Штык-юнкер Юхан Густав Ренат посторонился, пропуская Ремезовых, и поклонился. Возле церкви он ожидал Дитмера: Дитмер должен забрать свою долю с доходов корчмы. Он сам назначил Ренату место и время. Пёс Юсси вертелся вокруг Рената, неуверенно лаял на толпу, мотал хвостом, заигрывая, но не убегал к другим собакам. Как и хозяин, он отвык от общества.

Петька Ремезов присел и дружески потряс пса за грудь.

– Хор-рошая зверюга! – с восхищением сказал он.

Семён Ульянович грозно зыркнул на сына с крыльца церкви. Петька, вздыхая, поднялся и потащился за родителями.

Ренат угрюмо смотрел на ярмарку. Душу его давно угнетало уныние. Да, сейчас у него появились деньги. Он уже отлично выучил язык и понимает, что говорят русские. Он освоился в здешних порядках и знает, как устроена жизнь в Тобольске. Но он один. Почти всё время он живёт в лесу, в корчме, и рядом с ним только верный Юсси. Секретарь Дитмер, такой воспитанный юноша, не повышая голоса, настойчиво увеличивает ему плату, напоминая про убийство служилого Матюхина, а заработок Ренату приходится добывать в корчме. И никто ему не поможет – ни ольдерман фон Врех, ни губернатор Гагарин. И Бригитту он видит мучительно мало. Как так получилось?.. Да это и неважно. Здесь всё чужое, даже то, что уже знакомо. Здесь он лишён всего: свободы, друзей, любимого дела, любимой женщины, родины. У него есть только лесная изба, в которой на земляном полу не просыхают лужи, есть тайга, немая, как смерть, и есть мокрые, скользкие, липкие деньги отребья.

– Здравствуй, Хансли, – сказала Бригитта.

Она подошла от кабака и держалась отстранённо: тут повсюду приятели мужа, они увидят и расскажут Цимсу. Она наклонилась и потрепала пса:

– Здравствуй, милый Юсси.

Ренат протянул приготовленный узелок с монетами. Бригитта молча сунула узелок за отворот тулупчика. Это на пропой Цимсу, чтобы не бил её.

– Я знаю, где уединиться, – сказала она. – Когда ты пойдёшь со мной?

Она смотрела ясно и спокойно, но в её спокойствии Ренат чувствовал непреклонность страсти, которая давно осознана и принята безоговорочно: я хочу тебя, ты – мой мужчина, я всё превозмогу и заполучу тебя любой ценой.

– Только отдам долг Дитмеру, – ответил Ренат.

Бригитта просто стояла и ждала, спрятав руки за спиной.

Ренат не заметил, что неугомонный Юсси куда-то подевался, пока случайный прохожий не бросил ему недовольно:

– Эй, швед, следи за псом – в церковь убежал.

– Пойду поймаю его, – сказал Ренат Бригитте.

Богослужение уже началось. В церкви было сумрачно, многолюдно и душно; пахло воском и мокрыми овчинами. Перед образами горели свечи. Священник в причудливом облачении что-то пел. Стоящие люди – русские в храме всегда молились стоя – крестились и кланялись. Здесь были полковник Бухгольц и майор Шторбен, полковник Новицкий и былые служилые – Емельян и Васька Чередов. По сравнению с понятными и удобными молитвенными собраниями в Швеции русские обряды казались Ренату варварским наследием тех деспотов, с которыми и боролись библейские пророки: слишком всё было пышно, головоломно-сложно и требовательно.

Пригибаясь, Ренат искал Юсси, который шнырял где-то под ногами.

– Юсси, ко мне! – шёпотом позвал он.

А Васька Чередов был крепко пьян. После того как Бухгольц и Гагарин распустили служилых, он жил из запоя в запой. Он считал, что его оскорбили и предали. Коварные шведы захватили Драгунское подворье и командуют дураками-рекрутами; чужак Бухгольц – лазутчик шведского короля, у него и фамилия-то иностранная; казнокрада Гагарина шведы купили. Только один он, полковник Васька Чередов, сохранил в себе непримиримость к врагам.

В колено полковника ткнулся пёс. Чередов знал этого кобеля, знал и шведа, который с ним таскался, – швед был корчёмщик, привозил пойло в кабак, и ему доставались последние гроши пропойц. А теперь, значит, швед изгаляется – запустил свою псину в божий храм! Чередов не задумался ни на миг. Освобождая себе место в толпе, он крутанулся всем телом, на ходу вытягивая саблю из ножен, взмахнул клинком и с лёту рассёк Юсси пополам.

Какая-то девка оглянулась и дико завизжала. Поп сбился с пения. Люди оборачивались и охали от изумления. Ренат замер, не веря своим глазам: его Юсси, его единственный друг, его пёс… Ренат молча прыгнул на Чередова и сшиб его с ног – уронил спиной прямо в кровь Юсси; он сжал кулак и врезал прямо в пьяную усатую рожу Чередова, а потом ещё раз, ещё и ещё. Толпа шарахнулась в стороны, закричала вразнобой. Огни свечей заметались.

Бригитта, ожидающая Рената у крыльца, услышала в церкви какой-то шум и вопли, а потом дверь храма вдруг с грохотом распахнулась, и наружу спиной вперёд вылетел Ренат – его вышвырнул Новицкий. Руки у Новицкого тряслись от негодования, а серьга блистала. Ренат съехал по ступенькам, но тотчас вскочил на ноги. А из двери храма разъярённый Бухгольц уже волок Ваську Чередова. Васька хрипел, топырил руки, а морда у него была залита кровью. Ударом в затылок Бухгольц спустил Чередова с крыльца. Васька кубарем скатился в снег, но не успел подняться – Ренат метнулся к нему и пнул в грудь. Чередова откинуло. Из храма повалил разгневанный народ.