Алексей Иванов – Мало избранных (страница 91)

Пантила уложил Новицкого рядом с владыкой, прошёл к кострищу, в углях которого стоял чугунный котёл, и опрокинул посудину. Из котла в угли, шипя, вытекло чёрное пойло. Поднялся вонючий пар.

– Мухоморы варили, – сообщил Пантила.

– Я такое уже видал, – презрительно сказал Емельян. – Мухоморовка в башку шибает. От неё смелость как у дьявола, но драться-то она не научит.

– Где Аконя? – тихо спросил у Пантилы Новицкий.

– И Нахрач Евплоев где? – спросил Филофей.

Казаки озадаченно крутили головами. В пылу схватки они забыли о девке-беглянке и князе-шамане.

– Найдём, – пообещал Кирьян Палыч.

К вечеру казаки уже освоились на капище, будто на обычном походном стане. Дым от костра-дымокура заволакивал поляну, отгоняя болотный гнус. В сопровождении Пантилы владыка медленно обошёл остров, рассматривая причудливое вогульское идолобожие. Страшные, грубо вытесанные рыла истуканов с выжженными ртами и гвоздями вместо глаз. Лесные демоны менквы с заострёнными головами. Ржавые ножи, вбитые в стволы деревьев до резных рукояток из кости. Невысокие бревенчатые срубы, а внутри – ворохи гнилой пушнины, заросшие бурьяном. Проплешины очагов. Помост со священными нартами, полозья которых выгнуты спереди и сзади. Две большие ловчие ямы на медведей: настил из бурого лапника по весне провалился, а на дне торчат заточенные колья. Большие рамы из столбов и жердей, на которые в камланиях накидывают покров из шкур или берестяные полотнища, чтобы получился шаманский «тёмный дом». Рёбра животных. Жертвенные амбарчики чамьи – избушки на курьих ножках. Сорная трава. В кондовых деревянных церквях Сибири, в неумелых иконах сибирских богомазов Филофей всегда видел возвышающее душу стремление выразить небесное совершенство, а образы капища были совсем другие: что-то напоказ уродливое, вызывающе исковерканное, изувеченное – лишь бы смутить непонятным, сломить волю, подчинить неизъяснимому ужасу.

– А где тут идол в Ермаковой кольчуге? – спросил Филофей.

– Думаю, тут Палтыш-болван стоял, – Пантила указал на свежую яму, возле которой лежал длинный лосиный череп. – Нахрач выдернул, утащил.

Пантила уже понял, что вогулы напали на казаков лишь для того, чтобы позволить Нахрачу с идолом уйти подальше в тайгу.

– И какого он роста был? – любопытствовал владыка.

– Меня, наверно, вполовину выше.

– Как же Нахрач такое бревно волочит?

– Он не сам, – Пантила прочёл это по следам, по борозде на земле. – У него лошадь. Нашу с Гришей взял, которая в деревне осталась.

– Вот ведь упрямый, – усмехнулся Филофей.

– Завтра догоним, – уверенно сказал Пантила.

Поодаль от всех – от владыки с Пантилой и казаков у костра – Емельян тихонько забирался в жертвенные амбарчики и обшаривал, что там есть у вогулов. Вдруг серебро или побрякушки какие? Нажива не будет лишней.

А Григорию Ильичу не было дела до языческих богов и сокровищ. Он не обращал внимания даже на боль от своих ран. Застыв у входа в землянку, он пытался вообразить, как Айкони жила здесь, на острове среди болота. Она вот так же глядела на эти бескрайние топи, на эти высокие сосны, на этих деревянных чудищ… О чём она думала под косматыми созвездиями, когда в одиночестве разгребала снег или разжигала чувал? Григорий Ильич, хромая, спустился в жилище Айкони. Стены и окошко, пол и потолок, неказистая утварь… Новицкий потрогал шкуры на лежаке, словно хотел ощутить ещё не угасшее тепло тела. Айкони ушла с Нахрачом, который поволок своего истукана в новое убежище. Бесполезно. Григорий Ильич знал, что рано или поздно он опять настигнет девчонку. Но что дальше, что дальше?..

На ночь пленных вогулов загнали или затащили в землянку. Казаки их не боялись. Пьяный раж у вогулов иссяк, и навалилось жестокое похмелье – даже не похмелье, а мучительная немощь отравления. Измученные инородцы не смогли бы затеять никакого бунта и не представляли опасности.

Светлой и туманной полночью посреди капища горел костёр, а возле огня сидели Кирьян Палыч, Пантила, владыка Филофей, Новицкий, Емельян и дьяк Герасим. Языки пламени плясали на менквах, расколотых на поленья; пылающие головы менквов обугливались и распадались. Красные отсветы бегали по суровым рылам идолов, что безмолвно высились в сумерках вокруг людей и костра, будто караульные. Идолы словно бы отвернулись в разные стороны, не желая видеть, как погибают их собратья; они угрюмо глядели в прогалы меж кустов на просторную и мертвенную синеву болота. И вдруг с болота донёсся тихий, протяжный и невыносимый стон. Так не мог мучиться никакой человек, и старое дерево так скрипеть тоже не могло.

– Что это? – озираясь, тревожно спросил владыка.

– Болото плачет, – нехотя пояснил Пантила. – Плохое место, отче.

– Зря мы сунулись в эти гиблые урманы, – мрачно сказал Емельян. – Тут нечисть. Сожрёт нас.

– Против нечисти вера есть и крест, – спокойно возразил владыка.

Он знал, что разворошил гнездо змей. И надо дотоптать выползков.

– Пусти меня дальше одного, отче, – вдруг горячо, но как-то обречённо попросил Пантила. – Я тут могу, не пропаду. Я уже завтра догоню Нахрача. Идола его сожгу, кольчугу отниму, принесу тебе.

– Да как же ты найдёшь Нахрача-то? – удивился дьяк Герасим.

– За ним по лесу борозда от идола остаётся, – фыркнул Кирьян Палыч. – Слепой отыщет.

– Нахрач к Сатыге в Балчары идёт, – сказал Пантила. – Больше некуда.

С болота снова донёсся стон, но теперь показалось, что это волчий вой.

– Вожак свою матку зовёт, – удовлетворённо произнёс Кирьян Палыч.

Однако долгий волчий вой заиграл переливами, и стало ясно, что он превратился в невнятную речь – и совсем не человеческую.

Филофей прислушивался, чуть склонив голову.

– Один ты сгинешь, Панфил, – наконец сказал он.

– Я не сгину. Это мой лес.

Филофей задумался.

– Завтра всемером отправимся, – решил он. – Ты, Панфил, и я, Лёша, Митя и Емельян Демьяныч, а ещё отца Варнаву возьмём и тебя, брат Герасим. А прочих с вогулами отошлём в деревню.

Владыке никто, конечно, не возразил, даже Емельян.

– Я тож пыду, вотче, – глухо сообщил Григорий Ильич.

– Ты дважды ранен, Гриша.

– Я пыду, – непреклонно повторил Новицкий.

Все у костра замолчали в каком-то тягостном и недобром предчувствии.

– Гриша, к тебе бес прицепился, – мягко предупредил Филофей.

– Я и сам то давно зрозумыв, володыко, – угрюмо кивнул Новицкий.

На капище за спинами людей вдруг захрустела ветка, словно там кто-то наступил на хворост. Все оглянулись, и всех пробрала оторопь. Пантила вытащил из костра длинную горящую щепку, встал и шагнул в сумрак, освещая поляну. Но никого на капище не было. В пустой мгле всё так же торчали высокие и тёмные столбы идолов. Впрочем, нет, не так же. Идолы уже стояли как-то по-другому, точно подошли поближе, окружая людей у костра. И все деревянные лица теперь были обращены к людям и огню.

Глава 13

Купель Сибири

Насада ткнулась в просмолённый борт дощаника и противно заскрипела, скользя носом по доскам. Гребцы на дощанике подтянули тяжёлые вёсла, чтобы ненароком не зашибить тех, кто внизу, на лодке. Семён Ульяныч с любопытством смотрел из насады снизу вверх. К борту подошёл молодой усатый офицер в треуголке и ухватился за снасть, что удерживала мачту.

– Бог в помощь, – дружелюбно сказал Леонтий. – Кем будете?

Офицер на дощанике разглядывал людей в насаде с таким подозрением, будто это были беглые крестьяне, и встретил их он в тысяче вёрст от любых властей, а не на Тоболе в одном дне пути от губернского Тобольска. Шесть человек: старик, девка, три крепких бородатых русских мужика и пленный швед с бритой рожей и в камзоле. Швед – явно не из простых.

– Гвардии поручик Шамордин, – с надменностью в голосе представился офицер. – Комиссар по особым поручениям Правительствующего Сената.

– И как такой павлин в наш курятник залетел? – ехидно спросил старик.

– Ищу лису в вашем курятнике.

– По душу Матвея Петровича, значит? – понял Ремезов. – Ну, добро. Его степенство давно уж на верёвочке пляшет, пора и в грязь.

Семён Ульяныч не желал никакого зла Матвею Петровичу, и это сказалось само собой, для красного словца – чтобы разговорить офицера. Интересно же, какую вину офицер будет разыскивать у губернатора. Но офицер не зацепился за крючок и не снизошёл до объяснения своего дела.

– А вы кто такие?

При воеводах начальство отличалось важностью: ему надо было низко кланяться, оказывать честь, трепетать перед ним и заискивать. А при Петре начальство отличалось строгостью. Оно требовало без промедления давать отчёт обо всём и, стоя смирно, изъявлять обликом рвение к службе.

– Я – тобольский архитектон Семён Ульянов Ремезов, – с достоинством сообщил Семён Ульяныч.

– После Тюмени я ни одного кирпича нигде не видел, – с сомнением заметил Шамордин. – Чего тут архитектону делать?

– Да и я войска не видел, – ответил Ремезов. – Куда офицеру ехать?

– Дерзишь, – блеснув зубами, хищно улыбнулся Шамордин.

– Я тебе не холоп, а ты мне не государь.

– Кто с тобой?

– Это сыны мои Левонтий и Семён, это дочь Марея. Это – Ерофей Быков прозвищем Колоброд, вольный человек. А это капитан Филипа Табберт, пленный. На него ольдерман пароль выписал, так что он здесь по закону.

Ерофей и вправду снова был вольным человеком. Ему надоело ходить солдатом. После того, что с Бухгольцем стряслось на Ямыш-озере, Ерофей понял, что служба – доля опасная и неприбыльная. Хитрый, как старый кот, Ерофей нашёл гулящего дурака, подпоил его, заплатил капралу и записал бедолагу в солдаты вместо себя. В то время в полковых бумагах царила неразбериха: кто вернулся с Ямыша? Кто не вернулся? Кто изувечен так, что ему в строю уже не место? Ерофей не растерялся и вырвался на свободу.