Алексей Иванов – Мало избранных (страница 52)

Из всех планов соединиться с Ренатом, какие она строила, исполнился самый невероятный, самый немыслимый план. И вот сейчас рядом уже нет опостылевшего Михаэля, а вокруг нет русских, и совершенно не важно, как складывается война короля Карла с царём Петром. Не надо прятаться от чужих, не надо спешить расстаться, чтобы не вызвать подозрений. Пусть они сами ныне и не совсем свободны, зато свободна их любовь. И от неё под решёткой терме запотевали кожаные стенки джунгарской кибитки.

Хансли рассказал Гите те части своей истории, которые прежде должен был скрывать. Рассказал, как секретарь Дитмер бестрепетно застрелил в корчме солдата Матюхина. Рассказал, как губернатор Гагарин хотел взвалить на штык-юнкера вину за бунт, а потом передумал и предложил переправить степнякам этот золотой медальон. Хансли рассказал, как он в снежную бурю бежал из крепости, как вынужден был стрелять из пушки по своим бывшим товарищам. Никакие угрызения совести Бригитту не мучили. Плевать на Цимса, плевать на товарищей по плену, плевать на присягу. Все эти люди и обязательства только разлучали их с Ренатом. А разве много они просили от жизни? Быть вместе, и не более того.

И Хансли справился со всеми препятствиями, сумел остаться живым во всех превратностях судьбы. Он сделал это даже не ради любви, а ради одной лишь надежды на любовь. Такой мужчина не имел цены. О таком мужчине Бригитта мечтала всегда. И сама она ради такого мужчины без колебаний рискнула бы головой.

Она вспоминала, как девочкой любовалась Бэкаскугом – поместьем, где служил её отец. Хозяева называли главный дом замком, хотя прежде он был аббатством. Когда король Густав I поссорился с папой Климентом VII и лютеране вытеснили католиков, аббатство превратилось в поместье. На главной башне Бэкаскуга между арками свода ещё сохранялся ржавый вал, на котором некогда был укреплён колокол. Маленькая Гита воображала, как хорошо жить с мужем в старом доме из красного кирпича, в тихой буковой роще неподалёку от озера, на берегу которого светлеют валуны с древними рунами. Она верила, что у неё непременно появится такой дом.

– В детстве, там, в Сконе, я думала, что моим домом будет замок возле озера, – Бригитта потрогала пальцем стенку кибитки. – Я бы не поверила, что мой дом окажется палаткой кочевников посреди дикой степи…

Ренат, сидя на шкурах и войлоках, завязывал шнурки на эрмеге. Он уже не носил камзола, чтобы ничем не выделяться среди джунгар.

– Это ещё не наш дом, Гита, – серьёзно сказал он.

– Я знаю, Хансли. Но мой дом – там, где я с тобой.

Ренат вздохнул.

– Мы по-прежнему в опасности. Нас могут разлучить, могут убить.

– И это я тоже знаю. Но я всё равно счастлива.

Она и вправду давным-давно не была так спокойна.

– Принесу нам шубата или кумыса, – Ренат натягивал сапоги-гутулы. Ему подарили самые дешёвые гутулы, всего с восемью узорами.

– Это противное пойло, – сказала Бригитта.

– Ты привыкнешь, – усмехнулся Ренат, нахлобучил собачий колпак-малахай и полез из кибитки.

Шубат или кумыс ему давали хончины – пастухи. Косяки лошадей и верблюды паслись в степи за юргой. Сначала на тебенёвку хончины гнали лошадей, потом – верблюдов, которым труднее было разрывать снег своими мозолистыми ступнями, да и ели они то, что лошади не едят, – колючку. Верблюдицы приносили приплод в конце зимы, и сейчас за ними ковыляли верблюжата. Хончины доили верблюдиц прямо на ходу. В кибитке прислуги Ренат получил бурдюк с шубатом – простоквашей из верблюжьего молока.

На обратном пути его всё-таки узнали и окликнули по-русски:

– Это вы, господин Ренат? Вы здесь? Вы живы?

Ренат неохотно оглянулся. Вслед за ним шёл совершенно изумлённый поручик Ваня Демарин. Ренат сразу понял, что Демарин взят в плен в бою: голова перемотана грязной тряпкой с бурыми следами крови, епанчи и горжета нет, камзол на локте порван, медные пуговицы и пряжки срезаны.

– А мы так искали вас тогда! – сказал Ваня. – В какой юрте вы живёте?

Все пленные жили в юртах.

– Я не пленный, господин Демарин, – сухо и по-немецки ответил Ренат.

Ваня наконец увидел, что Ренат – в джунгарской одежде, хоть и небогатой: козьи штаны и сапоги, овечий эрмег, собачья шапка. И в руке у него – небольшой бурдюк, а пленных кормили из общего котла.

– Как изволите это понимать? – тихо спросил Ваня.

– Я сам перешёл к степнякам.

– Сам?.. – ошеломлённо повторил Ваня. – Вы… изменник?

– Да, – подтвердил Ренат.

– Это же низость! – прошептал Ваня, еле поверив услышанному.

– Я был чужим в Тобольске. Ваша неустроенная страна и эта степная война – не мои. И у меня имелись свои цели, – жёстко сказал Ренат.

– Вы подлец! – убеждённо заявил Ваня.

Конечно, Ренат помнил, каков Ваня Демарин. И с грустью сознавал, что этот пылкий юноша не поймёт его. Ренат переложил бурдюк в другую руку.

– Я честный человек, – сказал он. – Подлецом меня сделала неволя. Наши пути разные, господин Демарин. Прощайте!

Ренат развернулся и пошагал прочь.

Те несколько дней, что Ваня уже провёл в джунгарском плену, были полны для него невыносимой душевной муки. Рухнула вся его жизнь. И не в воображении, как это было после гибели Петьки Ремезова, а в самой что ни на есть нелицеприятной действительности. Он, поручик Демарин, оказался никудышным офицером. Совершив достойное и храброе деяние при обороне ретраншемента, он начал полагать себя если не стратегом – таковое всё-таки ещё рановато, – то ловким тактиком. Но он не рассчитал схватку при обозе, и два десятка его драбантов погибли, а ещё десяток всадников угодили в плен. Остальные сумели укрыться за солдатами, которые отстреливались от судов, и вместе с солдатами вернулись в крепость сами – с необходимыми гарнизону дровами и без мудрого командования поручика Демарина.

А почему? Потому что Ваня проявил себя как себялюбец. Полковник Бухгольц предостерегал его от любых баталий со степняками, а он пренебрёг указаниями, ибо жаждал подвига. Он не послушался здравого смысла, ибо собственное желание затмило ему разум. И теперь Ваню беспощадно терзал стыд. Жгучий, честный, ошпаривающий стыд. Он же всегда был себялюбцем: ради славы бросился в драку и попал в плен, да и с Машей поссорился из-за себялюбия. А самое позорное началось с Петькиной смерти. Ваня не был в ней виноват – это правда. Однако же он испугался обвинений Ремезовых. Ему, себялюбцу, было куда легче, чтобы Маша сама пришла к нему, поняла его и защитила от семьи. Пусть Маша борется, а не он. И он выдумал себе жизнь героя, пред которым склоняются и супротивники, и возлюбленная девица. И вот грянула расплата. Героя из офицера Демарина не получилось. Даже приличного солдата не получилось. Что же ему делать?

Поначалу, в первые часы плена, Ваня хотел броситься на какого-нибудь охранника, убить его голыми руками и затем погибнуть под саблями остальных караульных. Однако в таком деянии заключалось то же самое себялюбие, только униженное до крайности. Стыдно, господин поручик.

Пленные помещались при юрге на особом стане, обнесённом красным шнуром. За шнуром столпились кибитки прислуги и старые юрты, в которых жили солдаты и купцы, уцелевшие от обоза. По оценке Вани, русских здесь было около тысячи человек. Им было запрещено выходить за красный шнур, а в остальном же – делай что хочешь. Степняки никого не связывали и не избивали, но у всех отняли шапки, рукавицы, верхнюю одежду и обувь. Днём охранники забрасывали в каждую юрту по два десятка стоптанных поршней, чтобы пленные по очереди сбегали в отхожее место и хотя бы чуть-чуть размялись на улице. Вечером обутку отнимали. В общем, невольники сидели в юртах, греясь друг о друга. Очагов у них не имелось, а на ночь давали бронзовую жаровню с аргалом, сухим навозом. Кормили неплохо, но раз в день: притаскивали котёл с горячей похлёбкой.

– Господа, что с нами будет? – спросил Ваня у товарищей.

– Весной угонят в Доржинкит, – сказал толстый и бородатый купец. – Если наши не заплатят выкуп, то через год перегонят в Кульджу. Там нас заберут торговцы из Хивы, приведут к себе и продадут у Палван-Дарваза.

– Куда?

– Всякого по-своему.

– А кто даёт выкуп?

– За служилых – воевода, а за прочих – семейства.

Ваню обдало ужасом и тоской.

– Нельзя ждать! – взволнованно заговорил он. – Надо бежать!

Смрадная, переполненная народом юрта ответила смешками.

– Экий ты стригунок, – сказали Ване.

Ваня и сам всё понял. Зипуна и обуви нет – беглец замёрзнет. Всякий след в снегу – как борозда в целине, и догонять беглецов будут конники. Зимняя степь была надёжнее каземата, а холод – страшнее кандалов.

– Можно ведь ноги обмотать тряпками… – виновато предположил Ваня.

– Через версту обрежешься настом до кости и сам ляжешь сдохнуть.

Но встреча с Ренатом воодушевила Ваню. До этой встречи Ваня думал, что нет ему прощения, а пример Рената показал, что есть преступления и похуже его глупого себялюбия. Значит, он ещё не опустился на самое дно жизни. Только на дне умирает надежда. Ежели ты хоть на вершок выше дна – уже можно барахтаться. Ваня лихорадочно размышлял о побеге.

– Господа, – горячо обратился он к пленным. – Нельзя смиряться! Я предлагаю бежать иначе! Мы украдём коней!

– Не ершись, – ответили ему. – Есть порядок, как невольников выкупать, – так сиди, терпи и жди. Кто мятежит, тех степняки быстро укорачивают.