Алексей Иванов – Бронепароходы (страница 91)
— Сможете прыстроить мэня на поэзд? — тотчас спросил Мамедов. — Мнэ надо в Пэтроград. Я должен вытащит Эмыля и Йосту.
Хамзат Хадиевич принял это решение мгновенно. Он не сомневался, что Алёше в Уфе ничего не грозит, Горецкий его сбережёт, а младших Нобелей надо было выручать немедленно — их могли и расстрелять.
— Начальник Московского вокзала мой друг, — ответил Скворцов. — Смогу.
…До вокзала они шли грязной просёлочной дорогой по выпасам и через село Гордеевское. На станции свистели паровозы, лязгали буфера эшелонов, скрипели буксы; всюду без всякого порядка сновал народ, люди пролезали под вагонами; из теплушек красноармейцы выводили лошадей. Скворцов оставил Хамзата Хадиевича на перроне караулить багаж и отправился за билетами.
Мамедов терпеливо ждал — и вдруг в потоке пассажиров увидел Лялю. Ляля пробивалась сквозь толпу под руку с мамой, а за ними два матроса несли их вещи — саквояж и обмотанный ремнями чемодан.
— Максимушка, будь внимательней!.. — тревожно оглядываясь, говорила Екатерина Александровна. — На вокзалах всегда жулики, я-то знаю! Выхватят чемодан — и не догнать!.. Ты не за ручку его держи, а руками прижми к себе!..
Ляля тоже увидела Мамедова.
От недавней близости их отделяло всего несколько часов — а казалось, что несколько лет. Глядя на Лялю, Мамедов молча приложил два пальца к сердцу. Ляля мягко улыбнулась в ответ и незаметно махнула рукой на прощанье.
Часть восьмая
ДОЖИТЬ
01
Затоны замерзали раньше, чем реки, и в середине ноября Нижняя Курья встала. Тонкий первый снег, слишком белый и потому ещё неживой, покрыл и береговую кручу, и лёд, и дамбу, словно маляр плотно заровнял извёсткой и твердь, и хляби. Обындевелые пароходы и баржи будто вросли в природу.
Иван Диодорович любил этот робкий холод, любил этот свежий хруст под ногами. Алёшка же, топающий впереди, как всегда, и думал, и говорил о своём.
— Какого пса, дядя Ваня, они сделали колёсное судно, если в Коломне уже придумали сводчатую корму для винтов? — возмущался Алёшка.
Он имел в виду наследников пароходчика Любимова, которые построили на Коломенском заводе дизельный лайнер «Урал» с гребными колёсами.
— Ну не все же такие умные, как ты, — ответил Иван Диодорович.
Они как раз и направлялись посмотреть «Урал».
Алёшка был рьяным поборником теплоходов, то есть судов с дизельным двигателем. Но дизели давали слишком большие обороты на вал, и для них требовались винты, а не колёса. Для винтов же на реках не хватало глубины. Решение проблемы нашли инженеры Коломенского завода. Они разработали для теплоходов особую форму кормы — сводом. Винты оставались верхними лопастями на воздухе и не задевали дно, а нужную воду при вращении сами нагребали для себя под свод. «Кавказ и Меркурий» заказал сразу целую серию таких теплоходов — это и довело его до продажи «Мазуту». А наследники Любимова предпочли не рисковать: на том же Коломенском заводе и в то же время их новый дизельный лайнер «Урал» был по старинке оснащён колёсами.
— Ну и как колёса на дизелях крутились? — скептически спросил Алёшка.
— Худо, — усмехнулся Иван Диодорович. — Обороты надо было убавлять, и оси пропускали через редукторы. А эти хреновины всё время ломались.
— Курице понятно, — важно кивнул Алёшка. — Нагрузка-то неравномерная.
— Любимовы одни лишь убытки несли от «Урала». То здесь он застрянет, то там. Пассажиры опаздывают, дерут страховку, лают фирму в газетах. Позор. Поэтому до «Кавказа и Меркурия» дизеля только на рабочие суда ставили.
— Редукторы летели, или что ещё?
— Да всё летело, Лексей. Как редуктор рассыплется, так либо в колёсах бугеля враскосяк, либо в дизеле цилиндры лопаются. И тащи судно на ремонт.
Ивану Диодоровичу нравилось разговаривать с Алёшкой. Когда-то он вот так же разговаривал с Митей, с Дмитрием Платоновичем. Митя тоже вникал в тонкости судоходства. Хотя не безбожничал, обзывая других чурбаками.
— А «Урал» чем закончил?
— Взорвался, — вздохнул Иван Диодорович.
Многострадальный «Урал» взорвался в навигацию 1916 года прямо перед пристанями Перми. Жертв не было, но дизеля разворотило напрочь. Судно отбуксировали в затон. Хозяева надеялись переоборудовать его или продать, однако грянула революция, и сама Россия взорвалась, как теплоход «Урал».
…Он стоял в дальнем конце затона на мелководье. Пустые чёрные окна, облезающая краска, потёки ржавчины — огромная дырявая коробка, а не судно. К его борту протянулась деревянная эстакада, по которой вытаскивали всё, что можно было демонтировать: мебель, оборудование, механизмы. Сняли даже спасательные круги и сетки ограждения с прогулочной галереи.
По эстакаде Иван Диодорович и Алёшка поднялись на борт.
— Я в трюм, дядь Вань. Охота редукторы пощупать.
— Шею там не сверни.
Алёшка нырнул в проём багажного отсека. Вскоре Иван Диодорович услышал из утробы теплохода лязг железных дверей и скрежет петель.
Иван Диодорович смотрел на затон, заставленный на зимовку пароходами и баржами. Дымовые трубы, мачты с такелажем, трапы, плоскости палуб, ряды квадратных окон, дуги шлюпбалок, струны лееров, барабаны лебёдок, изгибы колёсных кожухов — привычный и любимый хаос речного флота. «Лёвшино», пришедший последним, притулился на чужом месте — у пирса для нефтебарж. За дамбой виднелась Кама с тёмной промоиной фарватера. В белом небе ветер ворошил пуховые облака, будто распихивал перины, и сеялся редкий снежок.
Лангер и Ганька не заподозрили, что команда «Лёвшина» сама перебила балтийцев Бубнова. Сгинул десант в Усть-Речке — и чёрт с ним, на войне и не такое бывает. Особый отряд штабс-капитана Аплока отпраздновал победу над ижевцами и воткинцами: Красная армия заняла заводы и подавила мятеж. Навигация завершилась. Флотилию расформировали. «Лёвшино» отогнали на завод «Старый бурлак», освободили от брони и отправили в затон на покой.
Команда разошлась по домам, Серёгу Зерова уложили в госпиталь. В рабочих казармах при затоне, кроме капитана, остались те, у кого в Перми не имелось своего жилья: Катя с Алёшкой, князь Михаил и Федя Панафидин с Яшкой Перчаткиным. В полупустых бараках места нынче хватало всем.
Алёшка вылез из трюма с медным чайником в руке.
— У Яшки перенял тягу к чужому добру? — нахмурился Иван Диодорович.
— Чайник ничей! — обиделся Алёшка. — А Яша только фокусы показывает!
Алёшка, понятно, врал. Он поселился в каморке с Перчаткиным и, ясное дело, вынудил шулера Яшку научить его мухлевать в картах.
— За такие фокусы везут на Акатуй, — проворчал Иван Диодорович.
— Чайник мне для жизни нужен! Мы с Катькой и с князем решили на даче какой-нибудь зимовать. Я хозяйство завожу!
За мощёным съездом к затону начинался дачный посёлок, потянувшийся по крутому берегу Камы на полторы версты. Посёлок был спланирован как единое целое — маленький уютный городок, состоящий из фигурных тесовых домов с башенками, мансардами, верандами и беседками. Дачи принадлежали богатым жителям Перми: коммерсантам, губернским чиновникам, инженерам, банкирам, архиереям. Ушлый Алёшка изучил все дома, бестрепетно отпирая навесные замки куском проволоки, и выбрал что получше. При большевиках, да ещё и зимой, на дачах никто не жил.
— Там же сторож, — сказал Иван Диодорович. — Вышибет вас палкой.
— Не вышибет. Я ему в уплату самогонный аппарат спаял.
Иван Диодорович знал, что Алёшка с Яшкой химичат у себя в каморке, мастерят какую-то бандуру. Яшка ходил шарить на пароходы, искал чего-то. Теперь понятно, что там за бандура была. А Яшка искал змеевик.
— Как у Дмитрия Платоновича и Настасьи Львовны такой каторжанин вырос? — спросил у низких небес Иван Диодорович.
— Ничё не каторжанин! — гневно возразил Алёшка. — Я по-честному!
— Чем вам в казарме-то плохо? Сами себе хозяева!
— Так ведь не мне, а Катьке надо. У неё зимой живот будет.
— Какой живот?..
И тут Иван Диодорыч застыл, потрясённый пониманием. Алёшка тоже застыл, открыв рот, — он проболтался, чурбак безмозглый!..
— Дядь Вань, только Катьке не говори, что это я тебе растрепал! — быстро попросил Алёшка. — Я патефон на одной даче нашёл, могу подарить!
Иван Диодорович без слов отстранил рукой Алёшку с его позорной взяткой, сгрёб с планширя снег и приложил ко лбу.
02
Поток отступающих ижевцев и воткинцев донёс Романа до Уфы. Не зная, что теперь делать, Роман просто подчинился ходу событий. Он потерял шанс, предоставленный ему Савелием Поляком; своей конторы в Уфе «Мазут» не имел, да и Директория эвакуировалась в Омск. Однако Роману повезло: он заглянул в Сибирскую гостиницу, чтобы узнать положение на фронте, — после Директории в гостинице разместился штаб армии, — и встретил Федосьева.
Флотилия Старка ошвартовалась в Уфе три недели назад. Разумеется, сейчас она была уже расформирована. Сдав орудия и пулемёты, пароходы ушли на зимовку в затон. Личный состав получил расчёт. Однако адмирала Старка командование фронта отправило под суд. Юрия Карловича обвинили в преступном малодушии, ибо устье Белой досталось большевикам без боя.
Федосьев был при деньгах и потащил Горецкого на второй этаж в ресторан. Здесь среди столиков стояли кадки с пальмами, играл виолончелист.
— Я всё время твердил Старку, что нужно дать бой, — Федосьев разлил по рюмкам французский коньяк, — но ошибочное решение — это одно, а личная трусость — совсем другое! Старк не трус! За такое оскорбление надо вызывать на дуэль! А правомерность решения адмирала должны оценивать флотские специалисты, а не какой-то там пехотный чин! Я так и заявил на допросе!