Алексей Иванов – Бронепароходы (страница 82)

…Катя проснулась глубокой ночью от неловкого движения Михаила — они еле умещались вдвоём на узкой койке. Катя приподнялась, рассматривая князя. Его лицо казалось усталым даже во сне. Катя подумала, что это очень тяжело — всегда держать оборону от жизни, чтобы сохранить себя в какой-то никому не понятной чистоте. Но Миша не сдавался. В этом и было его неяркое человеческое достоинство. Катя сползла с койки, прикрыла Михаила одеялом — в каюте было зябко, и осторожно поцеловала в мягко-колючую скулу.

Она вышла на пустую корму буксира и встала у борта, сжимая планширь. Огромное пространство реки дышало в лицо влажным холодом. В разрывах облаков, дымно подсвеченных луной, сверкали мелкие северные звёзды. Вода тихо плескала под обносами парохода. Где-то в селе гавкали собаки. Катя ощущала, какая она горячая среди этого остывающего мира. Она задыхалась от тёмного простора, от свежести, от обладания своей жизнью — своим телом, своей душой, своим бесконечным и прекрасным будущим.

Откуда-то из железной утробы судна донеслись взволнованные голоса — команда опять о чём-то спорила в кубрике. И спорила всерьёз. Катя была так переполнена сильным и светлым чувством, что пошла к проходу в кубрик.

У трапа уже был Михаил. Он тоже услышал ругань.

— Катюша, не ввязывайся, — негромко попросил он.

Конечно, Михаил оберегал её — так, как научился, как привык.

— Не бойся! — улыбаясь, шепнула Катя в ответ.

Она справится с любыми трудностями, она сама защитит Михаила.

В кубрике собрались все, кроме капитана и двух вахтенных. Пришли даже Осип Саныч Прокофьев и Стеша. Кто сидел, кто стоял. Почти касаясь головой стального бимса, над людьми возвышался рослый Серёга Зеров.

— Он нам чужак!.. — будто огрызался матрос Колупаев.

— Дак кажный ведь из нас чужаком когда-то был, — возражал штурвальный Дудкин, парень добрый и миролюбивый.

— Он шулер! — Подколзин, помощник машиниста, едва не плюнул.

Маленькие, тусклые иллюминаторы кубрика, закрытые снаружи листами брони, порождали ощущение слепой безнадёжности.

— Что случилось, Сенечка? — тихо спросила Катя у Рябухина.

— С Яшкой Перчаткиным беда, Катериночка Митревна! — зашептал ей в ухо Сенька. — Яшка-то в избе с балтийцами в карты играть сел, да и ободрал их всех как липку, зараза! Они теперича его там бьют и расстрелять хотят!

Катю это известие ужаснуло.

— Откуда ты знаешь? — спросила Катя, не в силах поверить.

— Егорка Минеев, он из Бабки родом, к матушке бегал и на обратном пути в окошко матросам заглянул. Там и увидел.

Катя поняла, почему Перчаткин не вернулся с котлами.

— Есть поговорка такая — народная, следовательно, мудрая! — склочным голосом сказал боцман Панфёров. — Поделом вору мука!

Вперёд протолкался Федя Панафидин.

— Всё правда, — признал он, — Яша грешный человек. Но зла в нём нет, я слово даю. Надо его выручать! Милость превыше кары, она богу угодна!

— А ты помалкивай, вражина! — накинулся на него Подколзин. — Когда «Русло» против нас повёл, тоже богу угодно сотворил?

После той схватки пароходов Яшка и Федя как-то незаметно остались на «Лёвшине». Никто их не прогнал и не выдал большевикам: речники речников принимали за своих, пусть и с вражеского судна. Яшка и Федя заняли места двух погибших в бою матросов — Мамычева и Скрягина. Лоцман Федя в рубке даже заменял капитана, который, потеряв Дарью, был сломлен отчаяньем.

— Моя вина — это моя вина, — сказал Федя, — а не Яшина.

— Да хватит воду в ступе толочь! — рассердился Серёга Зеров. — Сейчас балтийцы пьяные. Я первым пойду — авось миром Яшку отдадут. А не отдадут — надо бить по ним! Если дружно ударим, то возьмём верх!

— Кого бить-то? — изумился Митька Ошмарин. — За чтой-то?

Он всю жизнь был как спросонок — ни шиша сразу не соображал.

Павлуха Челубеев молча тряс брюхом, не вмешиваясь, но не выдержал:

— Моряки пьяные палить по нам начнут! Разве мы их породу не знаем?

— А я могу «люис» с турэли свинтить, — простодушно предложил Сенька Рябухин. — Ежели скомандуете, дядя Серёжа. Токо мне помощник нужон.

— Я в помощники! — ломким голосом вызвался Егорка Минеев. — За батьку расстрелянного их всех валить буду!

Катя слушала спор с возрастающим волнением. Команда намеревалась драться за Яшу Перчаткина!.. За ничтожного Яшу!.. Нет, конечно, не за него — просто лопнуло терпение речников!.. Сколько ещё сносить унижение, когда балтийцы по своей прихоти тащат людей из команды на расправу? Катя сжала кулачки. Ей хотелось броситься к дяде Серёже, к Сенечке, к Осипу Санычу — и целовать их всех. Пускай они боятся и ругаются, но ведь понимают, что значит быть человеком!.. И каждый в команде — не один, как князь Михаил!..

— Бубнов меня тоже в плен брал, и вы, черти, за меня не вступались! — ревниво бросила Стешка. — А за этого прощелыгу мигом запузырились!..

— Вступались, Степанида, но плохо, — буркнул Зеров. — Исправляемся.

— А что капитан скажет? — придирчиво спросил Осип Саныч Прокофьев. — Капитан команде — начало. Он волен и не согласным быть, но вести обязан.

— Давайте хоть в этот раз без капитана решим! — с досадой заявил Серёга. — Сколько ещё его дёргать? Он за нас немало выходил, а мы?..

— Без капитана команда не права, — строго изрёк Осип Саныч и огладил блестящую под лампой лысину. — А капитан у нас лучший на Каме.

Серёга помрачнел и обвёл команду ожесточённым взглядом.

— Диодорыч ответил, что ему нет дела. Вот так, братцы!

Кате будто плеснули в лицо ледяной водой — щёки и лоб запылали. Нет, дядя Ваня, добрый, справедливый дядя Ваня так думать ни за что не мог!

08

Тепло от пароходного котла доставало только до кубрика, в каютах было холодно, и Нерехтин лежал на койке в одежде. Конечно, он догадывался, что кто-нибудь из команды явится его уговаривать, но не ожидал Катю.

— Не хочу я видеть этих балтийцев, — сказал он, глядя в потолок. — Грабят, казнят… Свои суда загубили, теперь наши поганят… Надоела мне их злоба, Катюша… А Перчаткина не жалей. Что убийца, что шулер — один хрен.

За все долгие дни, прошедшие с гибели Дарьи, Иван Диодорыч даже не поговорил с Перчаткиным: молча принял в команду, но знать его не желал.

— Стыдно, дядя Ваня! — пылко ответила Катя. — Папа застрелился, чтобы других спасти, а ты!.. — У Кати перехватило горло. — Он же тебя другом считал!

Иван Диодорыч перевёл взгляд на Катю, стоящую в проёме двери. Во мраке каюты он не видел её лица, но и прежде много раз думал, что Катя очень похожа на Дмитрия Платоныча… Только тот был высокий, а Катя — совсем маленькая… Где сейчас Митя? Где они все, кого он любил и потерял?.. Без них его душа как машина без горючего — остановилась, окостенела, остыла.

— Там дядя Серёжа собирает команду, чтобы Яшу с боем отнять! Я с ними пойду, понял? Убьют — так убьют!.. Я не боюсь! А ты лежи тут в одиночестве!..

Катя не упивалась собой, своим поступком. При Михаиле она ощущала дивную полноту жизни, её словно поднимало на высокую волну, и она уже не могла мириться с тихим и покорным копошением на дне обыденности.

Ивану Диодорычу точно ткнули кулаком под дых. Катюша ничего не понимала в жизни!.. Соваться к матросне!.. Кряхтя, Нерехтин сел на койке и ногами начал нашаривать башмаки. Злости на Катю он не испытывал. Глупая девочка из английского пансиона… У них с Митей получились такие глупые дети… Катя спросила бы у Стешки, на что способна гуляющая братва… Ивана Диодорыча давила тоска, потому что всё равно его принудили к действию.

— Не смей туда ходить, — проскрипел он. — И команда пусть прижмётся.

И команда с борта наблюдала, как капитан Нерехтин, сутулясь, один идёт по тёмному берегу в сторону подворья балтийцев. Иван Диодорыч был в кожане, за который и погибла Дарья, и в потрёпанной фуражке речника.

— Капитан принял правильное решение, — негромко произнёс Михаил, приобнимая Катю за плечи. — Ты молодец, Катюша.

Федя Панафидин посмотрел на Катю и мягко полюбопытствовал:

— Что вы ему сказали, Катерина Дмитревна?

Федя нравился Кате. Он был уважительным и каким-то печальным.

— Ничего особенного, Федя. Просто напомнила о папе.

Федя без слов кивнул.

Иван Диодорович не боялся пьяных матросов. Он теперь вообще ничего не боялся. Гибель Дарьи изменила мир вокруг него. Господь забрал Дарью и этим словно бы сказал: ты, капитан, был нужен своей женщине, а без неё ты не нужен никому. Первое вдовство надломило Ивана Диодоровича, но Фрося умирала медленно, и было время примириться, приготовить себя, а вот потеря Дарьи ударила внезапно, и он, капитан Нерехтин, будто истаял: превратился в бесплотное существо, в пустую видимость. Какой урон можно причинить дыму? Никакого. Что матросы могут сделать человеку, если человека нет?..

Во дворе у балтийцев громоздились неразгруженные телеги, на которых те прикатили из деревни Забегаевки. Иван Диодорович увидел мешки с мукой, узлы с тряпьём, кадушку и раструб граммофона. Балтийцы даже караул не выставили — их и без того все сторонились, никто бы не позарился на добро.

Дом принадлежал зажиточному хозяину. В большой передней комнате, по-городскому оклеенной обоями, было накурено и натоптано, белёную печь испачкали. На печи, на полу вдоль стен, на тахте — деревенской гордости, — всюду дрыхли матросы. Из других комнат тоже выкатывался храп. Самые крепкие, и Бубнов в их числе, ещё сидели за грязным столом, заставленным посудой и бутылями. Объедки, мятый самовар, чугунок в луже, корки… — О! Ваня!.. — обрадовался Бубнов. — Выпьешь?