Алексей Иванов – Бронепароходы (страница 48)

В рубке Троцкий требовательно смотрел на Раскольникова и Георгиади. Его глаза похолодели — во взгляде наркома читался безжалостный приговор.

Но вестовые закричали в открытую дверь:

— Товарищ капитан, «пятёрка» возвращается!..

Не роняя достоинства, Раскольников шагнул из рубки на палубу, и Ляля последовала за ним. Вдали, в конце створа, в бурной темноте моргал огонёк. Ляля поняла, что это сигналит прожектором канлодка номер пять — «Ваня».

— Маркин услышал канонаду и спешит на подмогу, — поняла Ляля.

— Значит, у нас будет другой буксир, — спокойно сказал Раскольников.

Ляля усмехнулась, глядя на Фёдора Фёдоровича. Конечно, Раскольников ревновал — и к Маркину, и к Троцкому. Он знал характер Маркина и намеренно поставил «Ваню» во главе колонны, догадываясь, что Маркин ринется в драку и нарушит замысел Льва Давидовича. Раскольников умело подвёл Колю под гнев Троцкого. Но Коля сейчас выручит Льва Давидовича и этим сохранит его расположение. Не такие уж и простаки те мужчины, которых она, Ляля, выбирает себе в свиту. Да и сам Федя — тоже в её свите, хоть и думает иначе.

16

«Милютин» вернулся в Казань на рассвете. В затихшей Волге отражались облака, розовые и безмятежные; к ним поднимался, истаивая, смоляной дым догорающей нефтебаржи. Пришвартованные пароходы были помяты, а порой изувечены снарядами; у дебаркадеров зияли выбитые окна, чернели пробоины в крышах. В воде плавали щепки. От вида разрушений на пристанях Роману стало как-то полегче: не только с «Боярыней» случилась беда.

Петру Федосьеву, капитану «Милютина», и Горецкому пришлось давать показания в Штабе флотилии адмиралу Старку, а потом всё заново объяснять Фортунатову, который ночью услышал пальбу на Волге и прикатил из города на авто. Роман неимоверно устал. Голова болела. Отделавшись от всего, Роман выбрался на улицу и присел на скамейку в ожидании трамвая.

Нежно светило нежаркое солнце, по булыжникам мостовой ходили чайки, с пароходов доносились голоса и стук молотков. Неподалёку притормозил чёрный «паккард» с Фортунатовым. Борис Константинович открыл дверку.

— Роман Андреевич, прошу, — пригласил он. — Вам ведь тоже до города.

Мотор уютно фырчал, автомобиль покачивался на рессорах. Мимо плыли тополя, столбы с проводами, потом — сараи кирпичного завода, за ними — дома Адмиралтейской слободы с краснокирпичной громадой паровой мельницы. Роман думал о том, что в Казани его подстерегает тоска: ни женщины, ни работы, ни будущего… Фортунатов искоса посматривал на Горецкого.

— Роман Андреич, не желаете ли повторить попытку с транспортировкой особого груза? — наконец спросил он.

— Что вы имеете в виду? — неохотно поинтересовался Горецкий.

Он опасался обманывать себя очередной напрасной надеждой.

— Ящики с «Боярыни», безусловно, следует достать. И переправить по прежнему адресу. Вы — капитан. Вы знаете «Боярыню» и место её гибели. От имени КОМУЧа предлагаю вам осуществить эту операцию.

— А почему мне?

— Доверяю рекомендации Георгия Александровича Мейрера.

Фортунатов руками в крагах крепко сжимал большой руль.

— Я имею в виду не это. Почему вы не обращаетесь к адмиралу Старку?

— Видите ли, Роман Андреевич… — Фортунатов помолчал. — Есть некие соображения. Или даже сомнения. Я могу изложить, если угодно.

— Угодно, — сказал Роман.

Фортунатов тяжело вздохнул.

— Адмирал считает, что золото нужно потратить на создание армии. Боюсь, что груз «Боярыни» он сдаст военному командованию или чехам, а не Комитету. Поэтому я и не хочу, чтобы транспортировкой командовал Старк.

Роман задумался, разглядывая мрачную пирамиду памятника Убиенным воинам и багдадские шпили далёкого кремля над железными крышами домов.

— То есть вы, Борис Константинович, предлагаете мне извлечь ящики из трюма «Боярыни» и перевезти их в Самару — но втайне от адмирала Старка?

— Так точно, — кивнул Фортунатов.

— Вы настолько уверены во мне? — честно спросил Горецкий.

— Я не знаком с другими капитанами, — честно ответил Фортунатов.

«Паккард» уже катился по дамбе, и слева блестел изгиб реки Казанки.

— Что ж, я согласен, — обречённо сказал Горецкий.

На следующий день он поехал к Арахчинскому затону, и ему повезло: он нашёл карчеподъёмницу, оборудованную мотопомпой, водолазной станцией и лебёдкой со стрелой. Там же, в затоне, среди брошенных судов, брандвахт и барж, Роман присмотрел себе и буксировщик — небольшой винтовой пароход «Кологрив», по сути — разъездной катер Казанского округа путей сообщения. «Кологрив» имел большой трюм, способный вместить ящики с «Боярыни». Фортунатов помог набрать матросов и отыскал водолаза с командой.

Карчеподъёмница была громоздким сооружением из двух понтонов, соединённых помостом с надстройкой. «Кологрив» с натугой перетащил эту посудину к затонувшему лайнеру: его покорёженная белая крыша, рубка и труба торчали из воды на фарватере Бакалдинского плёса. Карчеподъёмницу прочно расчалили на мощных якорях и пришвартовали к «Боярыне».

Работа оказалась трудоёмкой. Роман наблюдал, как водолаза обряжают в балахон с тяжёлыми свинцовыми башмаками и привинчивают к его медному ошейнику шлем с иллюминатором, надевают ремень и грузы, подсоединяют шланг и тросик. Получившееся чудище грузно влезало в особую стальную беседку, и её на талях спускали в воду. За беседкой уползал и шланг. Стучала мотопомпа, качая воздух; сигналист чутко держал в руке сигнальный фал.

Роман представлял, как водолаз медленно и зыбко, словно в загробном мире, идёт по затопленным помещениям трюма «Боярыни», светит фонарём, открывает двери, отгребает рукавицей муть. В тесной кладовке в одиночку он осторожно ворочает длинные ящики из-под винтовок — они в воде гораздо легче обычного — и вталкивает их в проём кухонного лифта, а затем неспешно вращает штурвал, вручную передвигая платформу лифта наверх, в камбуз.

В крыше парохода над камбузом прорубили широкую дыру, а над ней соорудили подъёмник вроде колодезного журавля. Матросы ныряли в камбуз, выволакивали ящики из лифта на пол и заводили под них стропы; журавль вытаскивал ящики на крышу. Стрела карчеподъёмницы снимала их оттуда и, поворачиваясь, переносила в распахнутый трюмный люк «Кологрива».

Слаженная, ловкая работа водолазной команды и матросов не нуждалась в руководстве капитана Горецкого. Роман вынес стул из каюты и просто сидел на палубе «Кологрива», размышляя о своих делах. Простор плёса оставался пустынным — ни парохода, ни рыбацкой лодки. Стучала мотопомпа, изредка под бортом шлёпала лёгкая волна. Небо ласково лучилось — такой мягкий и тёплый свет над рекой бывает только в августе, когда в природе всё, и даже солнце, отягощено спелостью, когда всё куда-то клонится и густо растекается от изобилия. Время жатвы, время сбора плодов — если есть что собирать.

Роману казалось, что он начинает понимать, почему у него ничего не получается. Он пристраивается к чужой игре — а надо навязывать свою. Так действовал Мейрер — и создал флотилию. Так действовал Мамедов — и вернул баржу. Учредиловцы или нобелевцы устанавливали собственные правила, а большевики или компания «Шелль» не желали подчиняться вообще никаким законам. Тот, кто ищет себе выгодное место в чужой игре, всегда проигрывает, как в Святом Ключе на Каме проиграл злосчастный Иннокентий Стахеев.

— Майна, твою мать!.. — беззлобно кричал крановщику матрос.

Мокрый ящик на стропах осторожно опускался в трюм. Роман подумал, что никто здесь не подозревает о золоте. О нём не знают и два бойца охраны — вон лежат в тенёчке у трубы и зевают. Бойцам, матросам и водолазной команде было сказано, что в ящиках находятся винтовки. Истина известна только ему, капитану Горецкому, и Фортунатову. Когда «Кологрив» с грузом уйдёт в рейс до Самары, капитан Горецкий останется единственным хранителем тайны.

Вот взять — и присвоить сокровище… Дерзко, да, но это была бы хорошая игра… Такая, какая ему и нужна… Роман с горечью усмехнулся: он взрослый человек, а вдруг нелепо размечтался о пиратстве, как мальчишка… В реальный капитал золото может превратиться только в Европе или в Америке, однако с тысячепудовой добычей ему в одиночку не совладать… Как прятать ящики со слитками? Как вывозить их из России?.. Это невозможно… Или возможно?

17

На морском флоте, на волнах Цусимы или Моонзунда, это чувство было умозрительным и абстрактным, а здесь, на волжских пароходах, оно обрело подлинность: контр-адмирала Старка до глубины души обжигало понимание, что он действительно защищает народ, как и должно военному человеку.

Войска большевиков взяли Казань в полукольцо. Пал Верхний Услон, канонада гремела за Арским полем, на железной дороге не утихали орудия красного бронепоезда. Отряды Каппеля, поредев наполовину, ещё дрались на рубежах, но чехи отступали. Из Казани по Лаишевскому тракту потянулись длинные обозы беженцев. Беженцы хлынули и на пристани Дальнего Устья.

По затонам и стоянкам Штаб обороны собирал пароходы — изношенные, не отремонтированные зимой и не испытанные летом, однако привередничать было поздно. На пристанях скопились огромные толпы горожан с мешками и чемоданами, с узлами и баулами: делоуправители, учителя, священники, присяжные поверенные, журналисты, агрономы, торговые агенты, оперные артисты, купцы, железнодорожники, земские доктора, инженеры, биржевые маклеры, университетские профессора, мастеровые и приказчики. Время от времени к причалу подруливал какой-нибудь облезлый товарно-пассажирский пароход или буксир подтаскивал баржу, и начиналась посадка.