Алексей Ивакин – Время возвращаться домой (страница 68)
- Вася! Ты знаешь, я терпеть не могу ваши сборища. Захочешь со мной вина попить: знаешь, где меня найти.
- Знаю, в Люстдорфе. Ну, дядь Леш, ну такой же праздник!
- Не ной, - оборвал учитель президента. Тот вздохнул в ответ:
- Алексей Владимирович! Вы в курсе, что Сухиничи получили специальный приз от Государственной Думы?
- Мда? И за что это вдруг?
- Самый чистый город России. На следующий год будут в Союзе бороться.
- Минск, как всегда, выиграет.
- Ну, это мы еще посмотрим. Россия мы или погулять вышли? Дядя Леша, может, вам помочь чем?
- Нет, спасибо. Я один пройдусь.
- До вокзала?
- Нет. В Дом на Набережной. Оттуда уже на Киевский и домой.
- И все?
- Все. Празднуй, Вась. Твой день.
- Наш, Дядь Леш!
- Наш. Ты прав. И это... Ты - молодец. Спасибо тебе.
- Ученик? - понимающе сказал Шпильрейн, когда Волков закончил разговор.
- Балбес, - резко ответил Волков.
- Само собой. Лучшие ребята как раз из балбесов и получаются.
- Вы меня специально искали в этот день?
- Да что вы, Алеша, - засмеялся профессор. - Вы разве не помните?
- Что именно?
- Когда-то, по вашим меркам давным-давно, я сказал, что вы вернетесь тогда, когда все поймете.
- Да, я помню.
- Значит, вы все поняли. Нам сюда.
А вот и та самая лавочка возле того самого подъезда. Больше ста лет прошло, надо же. Только сейчас Волков заметил, что подмышкой у Шпильрейна тот же коричневый потрескавшийся портфель.
- Скажи мне, Алеша...
- Что именно?
- Куришь?
- Бросил.
- Молодец. Я бы хотел тебе задать пару вопросов.
- Каких?
- Только отвечай честно. Хорошо?
- Договорились.
- Ты никогда не хотел домой вернуться?
Волков замолчал. И вдруг захотелось курить. Остро захотелось. Очень остро.
- А где мой дом, Лев Моисеевич? Там, где моя семья.
- А твоя семья это кто? Жена, дети, кот и собака? Разве ты этому учил своих пацанов в школе? Твоя семья - это Родина. Так ты говорил? Смотрю, ты хромаешь...
- Ноги застудил.
- Где?
- В Демянске, воронку поднимали...
- Там твоя семья была?
Волков опустил голову. Ему было стыдно. Не за семью, нет...
- Тебе никогда не было стыдно, за то, что ты жив?
Молчание. Легкий шелест молодой листвы.
- Всегда.
- Я знаю.
- Откуда?
Шпильрейн грустно улыбнулся:
- Я такой же, как ты. Однажды я не сделал то, что должен был сделать. Помнишь, я тебе рассказывал?
- Нет, но это не важно.
- Ты остался там. Навсегда. И ты вечен. Знаешь почему?
- Почему?
- Мы, мертвые, вечны, в отличие от живых. Мы уже умерли и нам ничего не страшно.
- Бред какой, Лев Моисеевич, - тоскливо сказал Волков. - Какие же мы мертвые?
Он врал сам себе и он знал это, и знал Шпильрейн, что Волков врет. Он давно был мертв, как давно мертвы его друзья, но, каким-то странным, непостижимым образом, он еще дышал. Дышал за себя, за танкиста Сюзева и летчика Островко, за Олю, за полковника Карпова, за весь Советский Союз, дышал и стыдился этого...
- Какие тебе снятся сны, Алеша? Не отвечай. На тебя падают черные бабочки. Так?
- Откуда вы...
- У каждого из нас свои черные бабочки, лейтенант. И не важно, были ли они в чьей-то жизни. Главное, что они были в твоей. Согласись, Волков, ведь тебе же стыдно было всю жизнь. За то, что струсил и не вернулся на войну. Так?
- Так.
- И всю жизнь тебе снились чужие сны о той войне. Правда?
- Да. Однажды мне снилось, как я тону. Вокруг барахтаются люди, кричат. И фонтанчики по воде. А вода алая от крови. И спасательный круг, на нем "Армения" написано. Я с того сна в море не купаюсь. И Сталинград снился. И Брест. И Берлин. И везде эти черные бабочки.
- У тебя скоро поезд лейтенант.
- Да, до Одессы.
- И еще один. Москва-Брест. На каком ты сегодня поедешь?
- Я...