Алексей Ивакин – Штрафбат в космосе. С Великой Отечественной – на Звездные войны (страница 11)

– Эй, боец! – окликнул Крупенников невысокого бойца, лицо которого было усыпано веснушками так густо, что казалось, кто-то измазал его в краске. – Фамилия как?

– Иванов, гражданин майор. 1-я рота, 3-й взвод.

– Временно откомандировываю тебя, Иванов, – сказал комбат, подумав, что везет ему на эту фамилию.

– Так точно, – совершенно не удивился рыжий штрафник. И с сожалением, да, да, именно с сожалением, посмотрел на туман, в котором грохотал бой.

Крупенников усмехнулся:

– Связным у меня побудешь. Сейчас бегом вперед, выясни, что там, и пулей обратно. Понял?

– В лучшем виде все сделаю, гражданин майор! – осклабился рыжий, ловко выскочил из траншеи и побежал вперед. Сначала зигзагами, низко пригибаясь, затем вдруг нырнул и ужом пополз между воронок. Потом вовсе исчез.

– Однако, – одобрительно сказал Крупенников. – Профессионально…

– А у нас большинство таких, товарищ майор, – ответил Харченко. – Иванов из разведки. Пятнадцать языков у него лично, тридцать шесть в группе. По поводу представления на Героя нажрался и особисту так морду начистил, что того с переломами лица в госпиталь. Ну, а Иванова, понятно, сюда.

Харченко рассказал эту историю спокойно, как будто бы даже одобряя действия разведчика.

– Ну, положим, не все такие, – вступил в разговор Лаптев, сосредоточенно разглядывая карту и делая на ней свои пометки. – Правда, Белогубов?

Пожилой, а на войне все, кому за сорок, отчего-то кажутся пожилыми, боец Белогубов, бывший военный прокурор, согласно кивнул. Так он ползать не умел. Зато умел кое-чего другое…

Интерлюдия

Молоденький танкист сидел на броне, свесив ноги и задумчиво жуя травинку. На войне он был вот уже целых три дня – некоторые и меньше бывали. Но повоевать не успел – до фронта их танк добраться не смог. Да и танк-то… одно название, что танк. «Т-70». Кто в курсе, тот поймет, ага… Мотор забарахлил, пока ковырялись в двигателе, колонна уже ушла. А летучка техников где-то застряла. И делов-то всего было, что фильтр сменить. Забило пылью летних белорусских дорог.

Экипаж отправился до города с каким-то женским именем, не то Оля, не то Катя… а, Лида! А зеленого новобранца оставили сидеть, так сказать, на посту. Танк сторожить. Хорошо хоть пожрать оставили и воды полфляги. После килограммового «второго фронта» вполне ожидаемо задремалось на солнышке, поэтому танкист проснулся лишь тогда, когда кто-то рявкнул прямо над ухом:

– На посту спим, боец?

Парнишка едва не свалился с брони, где прятался от солнца в куцей тени граненой башни. Перед ним стоял, покачиваясь с пятки на носок, краснолицый очкастый военюрист с погонами полковника на плечах. За спиной полковника пофыркивала пыльная «эмка».

– А вот если немцы идут, а ты спишь?

– Никак нет, товарищ полковник!

– Молчать! – заорал офицер в ответ. – Расстреляю!

Танкист понял, что полковник в стельку пьян. Перегаром шибало так, что листья вяли. А когда начальник пьян, лучше с ним не то что не спорить, а даже и не разговаривать. Все равно виноватым окажешься как минимум в продаже Родины по ценам Торгсина.

– Эй! – обернулся полковник к своей машине. – Всем ехать в штаб. Доложить там генералу, что полковник Белогубов остался задерживать немецкое наступление. Задержу до выяснения, а там посмотрим!

– Товарищ полковник, – из машины донесся умоляющий голос водителя.

– Исполнять! Расстреляю! – и офицер вытащил из кобуры «ТТ», направив его на машину. Водитель, видимо, хорошо знал нрав своего хозяина, а потому без разговоров выжал газ и исчез в клубах поднятой машиной пыли. Полковник удовлетворенно улыбнулся и обернулся к парнишке-танкисту.

– Ну что, сынок, повоюем? Заводи своего коня полупедального.

– Товарищ полковник, у него фильтры забило, командир в Лиду отправился, за летучкой и все такое. Я вот на посту стою…

– Личною волей снимаю тебя с поста, – вальяжно махнул рукой полковник.

Парнишка, конечно же, знал Устав и помнил, кто такие разводящие и караульные. Но свой-то автомат он оставил в танке, а у пьяного полковника был пистолет, которым тот размахивал так, что случайно сбил дулом муху.

– И не спорь с прокурором дивизии! А то у меня – ух как! – и полковник показал кулак. Волосатый такой. Танкист и не думал спорить. Только головой кивнул.

– Значит, будем делать из танка ДОТ. Я полезу от фрицев отбиваться, а ты танк окопай.

Полковник с трудом забрался в машину. Бог, как известно, хранит пьяных, иначе бы прокурор обязательно сломал себе шею. Особенно когда упал с танка во второй раз – фуражкой вниз. Ну и головой, соответственно, тоже…

Фуражку парнишка бережно поднял, отряхнул от пыли и спрятал под днище. Проспится полковник, в себя придет и спросит, а где, мол, моя фуражка? А фуражечка-то вот она! И скажет товарищ полковник танкисту: молодец солдат, бережешь военное имущество! Как фамилия?

Больше танкист ничего подумать не успел. Полковник, оказывается, вовсе не уснул в башне, хотя тишина и стояла весьма подозрительная. Он просто нашел в боеукладке снаряды, зарядил сорокапятимиллиметровку и куда-то выстрелил. А потом заорал:

– Смерть немецким оккупантам! Ведь в бой идут советские юристы!

И так стрелял, пока не угорел от пороховых газов и не уснул на полу, облевавшись. Единственным ущербом героической стрельбы полковника Белогубова стала коза, внезапно оказавшаяся на линии выстрела. Да еще несколько кубометров леса.

На суде полковник клялся, что даже не представляет себе, как танк внутри устроен. К чести бывшего прокурора, солдатика он за собой не потянул и в штрафбат ушел один. А тот солдатик, получив взыскание и массу нарядов, свою медаль получил. И не одну. Но это уже другая история…

Иванов вернулся совершенно ошалевший:

– Граждане командиры, это надо самим видеть.

– Что видеть? – не понял Крупенников. А Лаптев и Харченко переглянулись.

– ЭТО, – многозначительно ответил им разведчик. – Увидите – сами поймете…

– Да что это-то, мать твою?! Объясняй по-человечески!

– Да наши без потерь прошли! Фрицев, как капусту, нашинковали, а потерь нет! Только легкораненые.

– Хм… – издал неопределенный звук Харченко.

Глава 5

Прошлое, 1944 год

Все оказалось так, как и говорил Иванов. Ну, или «почти так». Потерь и впрямь не было. Вообще. Ни одного погибшего. Зато четверть батальона, поднявшегося в атаку, как корова языком слизала. И ни одного тела на поле боя.

Только легкораненые довольно шипят, когда санитары им раны перевязывают.

Первый раз в жизни Крупенников видел, как люди радуются простреленным плечам или рассеченным бровям. А чего ж не радоваться-то?! Судимость снята, смыта пролитой в бою кровью, можно честно надевать свои погоны и награды. А перед этим – отдохнуть недельку в санбате…

И это было бы интересно Крупенникову. Очень интересно.

Но – в другой раз.

Не в этот…

Комсостав батальона собрался в захваченном немецком блиндаже. Даже и прибираться особенно не пришлось, так, кровь замыли по-быстрому. А бумажных голых баб на стенках на этот раз не было.

«Жаль», – рассеянно подумал Харченко, тайком собиравший коллекцию немецкой порнографии. Особисты, они ж тоже люди, порой даже куда человечнее некоторых.

Командиры рот и взводов сидели, как пришибленные.

– Ну?! – не сдержался Крупенников.

– Товарищ майор… – начал старший лейтенант Заяц. Комбат еще не успел толком разобраться в отношениях между офицерами постоянного состава батальона, но уже понимал, что Заяц один из самых авторитетных его командиров. По крайней мере, он всегда начинал докладывать первым. Даже сейчас, когда ситуация была… Идиотской ситуация была. Четыре сотни бойцов поднялось в атаку. Три дошло. Остальные исчезли.

– Прямо передо мной боец исчез, – нахмурясь, говорил Заяц. – Бежал, бежал – и исчез. Как и не было. Я сначала даже не понял, бегу и машинально перепрыгиваю, мало ли – тело упало. А потом вдруг как будто время остановилось… не, не так, не остановилось, а замедлилось, что ли? Ну, чисто как в кино, когда пленка медленнее крутится… Не поверите, но я все железо это летающее, будь оно трижды проклято, видел! Смотрю, хвостовик минометный летит, кувыркаясь. Прямо моему взводному-три в голову, а тот и не дернулся даже. И я будто в киселе каком-то, ни рукой не пошевелить, ни ногой. Вдруг раз – и нет взводного. И хвостовика того нет. Как и не было. А потом все обратно вернулось, и скорость обычная, и звук…

– Мы когда в траншею прыгнули, немцы оттуда тараканами побежали, – неожиданно добавил лейтенант, фамилию которого Крупенников так еще и не запомнил. – Орут что-то по-своему, лица белые, испуганные…

– Пленные есть? – отрывисто спросил Лаптев.

– Есть парочка, правда, помятые слегка. Один унтер, второй рядовой. Полевая дивизия люфтваффе. Мы экспрессом допрос учинили, вот и пришлось их… не без этого.

– Про пленных потом, – отрезал комбат. – Дальше?

– Так вот. Этот унтер из стариков, еще империалистическую помнит…

– Говорю ж, про пленных потом! О странностях этих, мать их за ногу, говори!

– Так я ж как раз об этом! На этого унтера сверху мой боец свалился, из новеньких, боец Фоминых. Ну и давай немца колошматить, а потом вдруг раз – и исчез! Немец ошалевший вскакивает, а у него в руках рукоятка от ножа. Лезвия самого нет, понимаете, только рукоятка. И как заорет: «О, майн готт!» А потом давай креститься, что тот поп! Я его чуть не пристрелил сгоряча, но вовремя про языков вспомнил. Ну и прикладом в лобешник успокоил. А Фоминых так и пропал, ни тела, ни оружия.