Алексей Хренов – Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть четвёртая (страница 2)
Надо валить. И чем быстрее, тем лучше.
Он осторожно отодвинулся от края, медленно развернулся и, стараясь не срывать камни вниз, начал спускаться.
Вторая половина июня 1937 года. Палаточный городок немецкой эскадрильи, аэродром в окрестностях города Авила.
Капитан Хервиг Кнюппель был искренне возмущён. Нет, он был не просто возмущён – он был в ярости!
Его, офицера доблестного рейха, аса Люфтваффе, человека с безупречной родословной, и ещё более ярко сверкающей репутацией, послал в задницу какой-то грязный, вшивый, небритый испанский комендант!
Это было настолько невероятно, что его сознание сначала просто отказалось воспринимать реальность.
Когда в палатку влетел бледный как простыня телефонист и, заикаясь, начал что-то сбивчиво объяснять на испанском, Кнюппель не сразу уловил смысл. Нет, он вполне был способен общаться на этом языке папуасов. Мог заказать себе пива в баре или договориться с местной сеньоритой о благосклонности, но тут… тут пришлось посылать за переводчиком.
Эта свинья из Восточной Фрисландии, толстый, неповоротливый Фокко Поппен появился через полчаса, сонный, с недовольной физиономией, зевая так, будто его насильно оттащили от чего-то действительно важного – например, очередного куска жаренной колбасы.
Фокко Поппен лениво козырнул начальнику, покосился на взъерошенного телефониста, перевёл взгляд на капитана Кнюппеля, который всё ещё сидел с лицом человека, не до конца понимающего происходящее и тяжело вздохнул.
– Что опять?
– Разберись с этим идиотом, – рявкнул Кнюппель, тыча пальцем в телефониста. – Этот кретин не может толком объяснить,
Фокко Поппен вальяжно махнул дрожащему телефонисту рукой, мол, давай, говори, и с полминуты молча слушал сбивчивый испанский поток.
Упитанный переводчик прищурился и стал задавать короткие вопросы и выслушивать на них пространственные ответы.
Внезапно, его лицо расплылось в широкой ухмылке и стало похоже на масленичный блин с маленькими щелками глаз.
А потом он заржал. Громко и заразительно. Как умеют ржать толстые, наглые и годящиеся уже только на колбасу или там на сосиски люди.
Так, что у телефониста задрожали коленки, а у капитана лицо стало красным от подозрения, что смеются вовсе не над испанцами, а
– Что?! – рявкнул Кнюппель, глядя, как Фокко Поппен буквально рыдает от смеха. – Что он сказал?!
– Ха-ха… господи, ну и день… – Поппен облокотился на стол, вытирая глаза, перевёл дыхание и, всё ещё посмеиваясь, сообщил: – Вас послали в «пешее эротическое путешествие», Хер Капитан!
Кнюппель моргнул. Осторожно подался вперёд.
–
– Ну… – Фокко Поппен расплылся в улыбке , – суть в том, что этот испанский ублюдок предложил вам, как бы это сказать… отправиться в далёкое путешествие
Кнюппель секунду молчал, впав в ступор. Затем он задумчиво приподнял бровь.
Потом тихо поинтересовался:
– Это в … Задницу что ли?
– Так точно, Хер Капитан! Именно вас и именно в задницу! – громко на весь штаб озвучил Фокко Поппен лучезарно улыбаясь.
Кнюппель моргнул. Помолчал. Задумчиво почесал бровь. Посмотрел на телефониста и потом повторил:
– Эль куло? Дер Арш? В… задницу?
Телефонист видимо понял этот международный поток слов и отчаянно кивнул, весь вытянувшись в струнку.
Капитан медленно, словно пережёвывая сказанное, перевёл взгляд на аппарат, затем снова на телефониста, затем снова на аппарат.
– Ты… ты хочешь сказать… – он говорил медленно, с ужасом осознавая реальность, – что этот грязный испанец… этот… этот деревенский козопас… этот офицеришка какой-то третьесортной комендатуры… послал меня…
Телефонист сглотнул и снова медленно, обречённо кивнул.
Кнюппель заходил по палатке, размахивая руками, потрясая кулаками, хрипло бормоча проклятия, перемежающиеся с «Himmel!», «Donnerwetter!» и прочими немецкими экспрессивными выражениями.
– Я… я лично… я этому козлу… – он развернулся к телефонисту, ткнув пальцем, словно обвиняя его в измене, – я этому грязному испанцу
Фокко Поппен лишь хмыкнул:
– Ну, удачи. Ветер в спину так сказать. Только напомню – наш мордастый генерал
Кнюппель замер. Поджал губы и с трудом проглотил то, что собирался выдать вслух.
– Я… этого так не оставлю, – наконец, процедил он.
Вторая половина июня 1937 года. Пасторальный пейзаж в окрестностях города Авила.
Лёха мчался к маленькому самолёту, спрятанному в кустах, что было сил. Если бы сейчас нашёлся кто-нибудь, кто замерил бы его скорость, то, он бы очень удивился. Может быть, чемпионом Олимпийских игр он бы и не стал, но вот кандидатом в мастера спорта – запросто.
По мнению автора, для полного чемпионства спортсмену не хватало стимула. Например только что подожжённой динамитной шашки в кармане галифе или разъяренной тигра, кусающего за галифе. А так наш герой немного подхалтуривал. Однако первый разряд по бегу на пересечённой местности он точно брал, причём с приличным запасом.
Лёха, продираясь через кусты, перескакивая через кочки и корни, мысленно отмечал, что давно так не бегал. Секунд десять назад ему казалось, что он несётся со всех сил, но когда впереди мелькнули знакомые очертания «Шторьха», он каким-то чудом ещё прибавил. Наверное, рефлексы. Или инстинкт самосохранения, который громко вопил в его голове: «Быстрее, чёрт тебя дери, иначе останешься тут навсегда!»
Самолёт был уже в нескольких десятках метров. Лёха перепрыгнул через последние кусты, выскочил к машине и, запыхавшись, рванул к кабине, на ходу скользнув ладонью по капоту, словно приветствуя боевого товарища.
Пихнув разомлевшего от жары Илью, Лёха автоматически щёлкнул тумблером магнето и выругался. Он-то был готов к тому, что придётся запускать двигатель вручную, но сейчас, с адреналином в крови и горящими пятками, необходимость бегать вокруг самолёта казалась особенно идиотской.
– С добрым утром, командир! Вдох глубокий, руки шире! – заорал он, тряся Старинова за плечо. – Не спешите три-четыре! Утренняя зарядка! Просыпайся, через пять минут сюда толпа злобных папуасов набежит, и, боюсь, нас они не побалуют!
Илья открыл глаза, моргнул, увидел Лёху, который уже метнулся к капоту, и глубоко зевнул, явно стараясь вернуться в реальность.
– Уже, встаём и уходим, – хрипло пробормотал он, сгибая больную ногу и силясь подняться.
Лёха тем временем выскочил из кабины, упёрся руками в винт и коротко, нервно прокричал себе:
– Давай, «Чебурашка», не подведи!
Рывок. Винт дёрнулся, мотор чихнул один раз … но не завёлся.
Лёха подогнал винт вверх и дернул за него ещё раз, вкладывая весь свой бараний вес в рывок.
Рывок. Мотор выстрелил пару раз и пыхнул вонючим дымом… Громче и дольше, чем в первый раз. И снова заглох…
Лёха снова провернул винт, поймал момент компрессии, громко и затейливо выругался и со всей силы крутанул лопасть винта вниз…
Глава 2. Улыбаемся и машем!
Вторая половина июня 1937 года. Пасторальный пейзаж в окрестностях города Авила.
После двух подряд попыток прокрутить винт и завести аэроплан, подсаженная курением дыхалка кончилась. Лёха склонился и упёрся в колени, стараясь отдышаться.
«Если мотор не заводится, значит или бензина нет, или искры. Или бензин идет не в тот цилиндр, где есть искра. Или искра фигачит туда, где нет бензина. Видать никак они не встретятся…» – вихрь мыслей пронесся в голове нашего героя.
Время утекало, словно песок сквозь пальцы. За спиной, где-то там, за кустами, методично двигались франкисты. И если сейчас, вот прямо сейчас этот бюргерский мотор не оживёт…
Он с усилием прокрутил винт пару раз, стараясь поймать момент сжатия, компрессия в цилиндрах чувствовалась. Вроде бы вот так…
– «Чебурашка»! Я тебе все уши оболтаю! Живо заводись! Сейчас сюда крокодилы набегут! – прохрипел Лёха, поднимаясь на носках, чтобы дать максимальный мах пропеллеру. Собрав всю силу, и в третий закинул старик невод… тьфу, третий раз крутанул винт с такой яростью, словно пытался сдвинуть этим проклятым «Шторьхом» саму землю.
Двигатель кашлянул, выплюнул вонючий выхлоп прямо в нос нашему товарищу, словно возмущаясь таким к себе отношением, и вдруг – взревел и заработал!
– Есть контакт! – Лёха развернулся и рванул обратно к кабине, надеясь, что Старинов уже проснулся от звука такого громогласного будильника со встроенной вибрацией.
Вторая половина июня 1937 года. Противоположная сторона пасторального пейзажа в окрестностях города Авила.
Лейтенант запаса Педро Очоа – из уважаемого рода потому что, понимаете ли, совершенно не хотел воевать. От слова совсем.
Ещё две недели назад он спокойно ходил по утрам в свою юридическую контору в Саламанке, уютно восседал за широким столом из красного дерева, подписывал жалобы, любовно составлял иски и с удовольствием представлял своих клиентов в судах. Особенно приятно было, когда он защищал одну сторону, а его кум, та ещё сволочь, между нами конечно – противоположную. А потом они оба брали деньги с истца и ответчика и, конечно, делились с судьёй за "правильное" решение.